Роберт Шекли – НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 33 (страница 54)

Конечно, была мощная противоборствующая тенденция, собственно, о борьбе этих двух напал мы и ведем разговор. И одной из главных составляющих этой противоборствующей была сама литература.

Наша фантастика в лучших своих образцах — это литература новых горизонтов, больших социальных обобщений и страстных обличений всего того, что улеглось на дороге в будущее. Именно эта ее линия началась с «Аэлиты» А.Толстого, «Месс-Менд» М.Шагинян, «Треста Д.Е.» И.Эренбурга, «Мы» Е.Замятина, «Роковых яиц» и «Собачьего сердца» М.Булгакова…

В 20-х годах было много романтики и много трагедий, здесь соседствовали комсомольцы-энтузиасты и укутанные в дорогие меха нэпманы, подобные профессору Преображенскому… Отразить это время, донести его правду, его полифонию можно только совместными усилиями всех литературных направлений. Как мы видели на примерах Замятина и Булгакова, достаточно широкий, достаточно демократический подход к литературе долгое время не пользовался у нас снисходительностью. По соображениям, далеким от литературных, в «обоймы» не попадали пусть и не столь уж многие, но по-своему замечательные писатели и книги.

В истории интересующего нас жанра чрезмерно последовательное утверждение убеждения, будто может существовать некая абсолютно «правильная», абсолютно «научная» фантастика, привело к тому, что долгое время критику практически не устраивало ни одно публикуемое произведение. В полезности, даже необходимости фантастики, особенно для молодежи, вроде бы никто не сомневался, но как только дело доходило до конкретики, начинался жестокий разнос. В первую очередь били талантливое, выходящее за рамки ординарности. Били не только сатиру, не только Замятина и Булгакова, подобной участи не избежал ни Толстой, ни Катаев, ни Грин, ни Беляев. Заодно доставалось Жюль Верну, Уэллсу, Майн Риду и др. Звучало это примерно в следующей тональности: «Ясна была во всей этой литературе и социологическая установка… Империалистических тенденций своих авторы не скрывали и разлагали ядом человеконенавистнической пропаганды миллионы своих юных читателей… У этих романов грех в том, что они возбуждают чисто индивидуалистические настроения читателя… и отвлекают его от действительности то в межпланетные пространства, то в недра земные, то в пучины морей…» (Революция и культура. — 1930. — № 1).

Тенденция эта — «долбать» самые лучшие, самые острые книги — оказалась весьма устойчивой. Она дожила до наших дней, но очень хотелось бы надеяться, что она не переживет их.

В наше время едва ли кто осмелится впрямую требовать от фантастики включиться в пропаганду химизации. Но на практике огромная часть фантастики низводится до уровня убогого толкователя общеизвестных истин, а иногда и несусветной чепухи. Она перестала быть даже популяризаторской, создатели этого оригинального «жанра» вряд ли и обладают необходимой эрудицией, не говоря уже о литературных способностях. Они не только не соблюдают художественных законов, но, похоже, не подозревают об их существовании. Данная печатная продукция паразитирует на здоровом корне талантливой фантастики, по заслугам заработавшей у читателя неслыханную популярность, такую, что одной рубрики «НФ» достаточно для того, чтобы книга разошлась в мгновение ока. А многим авторам и издателям ничего больше и не надо. Был бы спрос — предложения будут в изобилии. Это одна из причин живучести серой, никчемной, нехудожественной фантастики. Ее очень легко создавать. А вот фантастику, какую пишет Булгаков, поди-ка сочини!

Но есть и другие, более глубокие причины на первый взгляд парадоксального стремления спихнуть фантастику с художественных высот в болото пустословия.

Смелая и талантливая фантастика пугает иных администраторов — литературных и издательских. Уже упомянутый Савва Лукич из «Багрового острова» — убийственный портрет именно такого чиновника от культуры, который присвоил себе право единолично решать судьбу произведений искусства. Он-то всегда лучше автора знает, что «правильно», что «выдержано» и каким должен быть финал. Жаль, что Савва Лукич не остался в далеких 20-х годах.

Разумеется, не только с фантастикой и не только с литературой расправлялись лукичи. Их стараниями была отсечена значительная часть богатейшего советского послереволюционного искусства, открывшего новые пути художественного освоения действительности. Человечество с благодарностью отправилось по этим путям, а у себя на родине они оказались перекрытыми. А музыка? А Шостакович? А уже в недавние дни многие кинофильмы, авторская песня, Окуджава, Высоцкий? Можно было бы поговорить и о том, к каким настроениям среди молодежи привели эти бессмысленные запреты, но вернемся к нашей теме.

Что же именно больше всего не устраивало лукичей в фантастике? Некая аура независимости, свободомыслия, которой она ухитрялась окружать себя. Но ведь истинная фантастика, построенная на полете воображения, и не может быть иной. Фантастика потому и фантастика, что она не впрямую отражает действительность, она ее как бы творит, она создает собственные модели. В этих моделях жизненные пропорции всегда бывают нарушенными опять-таки на то она и фантастика. Из-за этого иные углы начинают выпирать, становятся рельефнее, заметнее, острее. Мимо них нельзя проскочить, не обратив внимания или даже не уколовшись. А уколовшись, читатель начинает озираться и думать — с чем же таким он столкнулся? С точки зрения пугливой достоверности появление гигантских анаконд в окрестностях Можайска или скоропалительное превращение дворняги в человека — категорическая чушь, но с какой силой работают, эти фантастические приемы, чтобы разоблачить авантюризм рокков или собачье нутро демагогов и приспособленцев. Мало того что модель нарушает привычные соотношения, ее условность может быть еще и многозначной, она допускает различные интерпретации, к тому же изменяющиеся во времени. Известно, что свифтовские лилипуты пародировали английские политические партии того времени. Но какое дело современному читателю до грызни между тори и вигами в конце XVII столетия, а гениальные образы Свифта продолжают жить и бороться. Например, знаменитая лилипутская война между сторонниками разбивать яйца с острого конца и их противниками-тупоконечниками служит прекрасным символом многих политических баталий, и не только политических, понятно.

Можно думать, что именно эта многозначность и пугает. Мало ли какие ассоциации, или, как нынче говорят, аллюзии, придут юному читателю в голову. Как бы чего не вышло. Нет уж, лучше иметь дело с литературой, которая займется воспеванием химизации и, следовательно, не будет вызывать у читателя никаких мыслей. Ведь просто запретить фантастику было невозможно, к ней тянулось молодое поколение. Вот ему и начали подсовывать со знанием дела суррогаты, выдавая их за главную задачу жанра. Потому и процветает серая фантастика, что она все еще расценивается как совсем не опасная, если, конечно, не считать эстетического вреда, наносимого ею читательскому вкусу, а также потерь бумаги и времени на ее чтение.

Разумеется, лукичи не всегда действовали с помощью прямых запретов. Они умели поддерживать определенную общественную атмосферу, в которой непременно находилось достаточное число доброхотов. Некоторые из них, несомненно, искренне считали, что выполняют важную идеологическую миссию, другие старались изо всех сил по конъюнктурным соображениям. Давно уже осуждена разухабистая, так называемая рапповская, критика, и действительно, приходишь в ужас, читая эти судебные приговоры. С классовыми врагами говорили более уважительно, приходилось соблюдать хотя бы дипломатический этикет. И все-таки мотивы поведения хулителей 20-х годов можно понять скорее, нежели их послевоенных последователей.

Стоит ли специально оговариваться, что все эти «пугающие» свойства фантастики на самом деле ее непреходящее преимущество, ее основная ценность; для расковывания воображения она и создается и читается, все остальное лишь досадное растранжиривание времени. Стоит ли добавлять, что, несмотря ни на что, советская фантастика выстояла и победила, и ее победами можно заставить не один стеллаж. Но тут не требуется чрезмерно бравурный тон. Мы не знаем, скольких талантливых произведений мы не досчитались, почему, например, отошел от фантастики Алексей Толстой и многие другие крупные писатели. И нормально ли, что некоторые произведения возвращаются к нам только сегодня, после стольких лет небытия? Разумеется, фантастика — это не автономный район, тысячами нитей она связана со своей эпохой, со всей культурой, со всей литературой. Вне исторического контекста понять ее эволюцию нельзя. И то, что сегодня мы имеем возможность пересмотреть и дополнить историю советской фантастики, объясняется, конечно, прежде всего общей демократизацией нашей жизни, возвращением к естественной и достойной широте взглядов, к терпимости выслушивать различные точки зрения без немедленного объявления их происками мирового империализма. Хотя, понятно, отсылать непонравившихся по указанному адресу проще и результативней. Но скольких же потенциальных сторонников мы оттолкнули от себя, от нашей страны, от нашей идеологии неуклюжими маневрами!