Роберт Шекли – НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 33 (страница 53)

Кто может сомневаться в том, что вслед за кошками, которых столь сладострастно и вполне официально душит Шариков, последует расправа и с другими разновидностями млекопитающих. Вот уже и гнусный донос на своего создателя и кормильца состряпан. Затем и револьвер в лапе, простите, в руке, появился…

Герои повести искупают свой грех: прохвоста им удалось вернуть в более для него естественное хвостатое состояние. Но как бы ни было удовлетворено наше чувство справедливости таким финалом, оснований для ликования нет: в масштабах страны шариковы и швондеры оказались сильнее талантливых Преображенских и решительных борменталей. Последствия их кровавого шабаша, в котором они вместе с миллионами невиновных стали кидать в адские печи и друг друга, мы ощущаем до сих пор.

Замысел писателя не был бы завершен, если бы рядом с Шариковым не маячил его создатель и антипод — профессор Преображенский. Для усиления контраста автор всячески напирает на барственные, вальяжные черты в профессорском облике. И тем не менее симпатии автора на его стороне. Можно думать, что именно это обстоятельство возмутило бы тогдашних булгаковских критиков — как же это так, симпатизировать надутому индюку, вызывающе заявляющему, что не любит пролетариат. А любит ли пролетариат сам автор?!

Скажем, однако, два слова в защиту профессора. При всем своем сибаритстве Филипп Филиппович, между прочим, неутомимый труженик, врач, который безотказно лечит больных и очень хорошо лечит. Ведь он выдающийся хирург, а таким людям мы склонны прощать многое. Только лечи, дорогой!

Однако остался открытым вопрос: а для чего профессор проделал операцию над Шариком? Исключительно для удовлетворения научного тщеславия. Нравственные вопросы его не занимали. Его не интересовало, что может чувствовать ублюдочное существо, которое возникнет в результате операции. Конечно, столь сногсшибательных результатов он не ожидал. Однако всякие опыты над человеческим мозгом — крайне деликатная область, можно и нехотя ввергнуть подопытных в неслыханные страдания. Так что жестокое наказание, которому подверг своего создателя сей уникальный гибрид, отчасти заслужено ученым. И это при всем том, что операцию, проведенную на бедолаге Шарике, мог совершить только гениальный хирург, да и научные результаты ее чрезвычайно ценны. Однако они не могут быть получены любой ценой — еще и такая мысль сквозит в подтексте «Собачьего сердца». Конечно, эта мысль попутная, главным для автора были обличительные, а не научные проблемы, но опять-таки как ко всякой оригинальной фантастической ситуации, к этой тоже нетрудно подыскать параллели в жизни, иногда поразительно схожие.

Казалось бы, перед нами абсолютная выдумка — нельзя же в самом-то деле смешать собачье и человечье естество. Но вот в газетах мелькает сообщение о том, что некоторые ученые на Западе хотят слить яйцеклетки обезьяны и человека. И как в случае с героем рассказа, инициаторов этой затеи больше всего, видимо, привлекает сенсационность, а этические императивы вряд ли принимаются во внимание. Но что за существо может родиться от красавца-мужчины и симпатичной шимпанзихи? Можно ли с уверенностью утверждать, что оно будет лишено даже проблесков разума? А если все-таки они появятся, эти проблески? И не усилят ли они звериных, агрессивных наклонностей, как это и произошло с креатурой Преображенского?.. Поистине, возвращение науке незапятнанной нравственности становится одним из главных условий прогрессивного развития человечества, а может быть, и его существования вообще. Слишком могучие и вправду фантастические возможности оказываются в ее руках. Сейчас вопросами научной этики и ответственности ученых обеспокоена и сама наука, но литература формирует общественное мнение, а оно может оказаться поэффективнее любого конгресса.

Повести Булгакова по богатству мыслей, идей, ассоциаций, конечно, резко отличаются от обиходной научной фантастики, хотя в принципе те же вопросы морального и аморального в науке, те же раздумья о границах допустимого в эксперименте над человеком мы можем найти, скажем, в романах А.Беляева «Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», но по литературной части они не в силах соревноваться с булгаковскими повестями. Ведь, кроме всего прочего, в отличие от беляевских абстракций, «Роковые яйца» и «Собачье сердце» запечатлели свое время, дали реалистическую и весьма выразительную картину жизни 20-х годов; они — зеркало своего времени, литературный памятник эпохи.

И тут мы вернемся к мысли: только такой, философски глубокой, ассоциативной, высокохудожественной фантастика и должна быть, какие бы проблемы в ней ни разрабатывались — научные, этические, политические… Почему же все время раздавались призывы ограничить ее художественную силу, зажать в узкие рамки изобретательства и рационализаторства? Кому это выгодно? Очень сложный вопрос, подходить к нему следует со многих сторон. Истоки его находятся все в тех же 20-х годах.

Навязывание фантастике упрощенных функций велось в те годы более открыто, чем сейчас, более навязчиво — простите за тавтологию. В 1929 году в журнале «Всемирный следопыт» можно было прочесть, например, такую информацию о результатах литературного конкурса: «Хотя эта (научно-фантастическая. — В.Р.) категория дала много рассказов, но из них очень мало с новыми проблемами, сколько-нибудь обоснованными научно, и с оригинальной их трактовкой. Особенно жаль, что совсем мало поступило рассказов по главному вопросу, выдвинутому требованиями конкурса, именно — химизации… Авторы… более заботились о приключениях своих героев, забывая главную цель таких произведений — попутно с действием, увлекательной фабулой ознакомить читателя с какой-нибудь отраслью знания, новейшими научными открытиями… Весьма удачной по идее и содержанию следует признать «Золотые россыпи» — эту бодрую обоснованную повесть о химизации полевого участка личной энергией крестьянского юноши…»

Видно, что успеха затеянная акция не принесла. Да и мыслимо ли себе представить, чтобы А.Толстой, М.Булгаков, А.Грин принялись бы сочинять рассказы о химизации? А ведь уже и в то время произведения Ж.Верна, Г.Уэллса, Ласвица, Жулавского, А.Толстого позволяли прийти к выводу, что главная цель фантастики совсем в другом.

Но пресса и критика продолжали выражать крайнее недовольство: «Вы не найдете здесь (в журналах. — В.Р.) ни одного научно-фантастического романа, где ставились бы актуальные проблемы планового народного хозяйства этой или будущих пятилеток, где делалась бы серьезная попытка какого-то синтетического предвиде­ния в области техники и социалистической экономики…»

Спору нет, популяризаторская фантастика существует. Как правило, она обращена к детям, и фантастическая запевка используется в ней, для того чтобы придать занимательность сведениям, например, о прошлом животного и растительного мира Земли в «Плутонии» В.Обручева или о взаимоотношениях в среде насекомых в «Приключениях Карика и Вали» Я.Ларри. Свою задачу эти книги выполняли мастерски и заслуженно пережили свое время, потому что постоянно подрастает любознательный народец, очень интересующийся тем, как вблизи выглядит мамонт и что собой представляет удивительное существо под названием муравьиный лев.

Других идейно-художественных задач эти книги не выполняли, и к чести их создателей надо сказать, ни за что иное они себя не пытались выдавать. Хороших книг подобного рода в советской фантастике немного, хотя именно они имеют преимущественное право носить титул «научная фантастика» без всяких оговорок. Сей­час этот термин употребляется в более широком диапазоне (взять хотя бы название данного сборника) и обозначает он, пожалуй, лишь одно: отгораживает произведения, в которых мы имеем дело с миром реальным, данным нам, как говорится, в ощущение, от произведений, где задействованы призраки, русалки и прочие потусторонние граждане, хотя границы между фантастикой научной и фантастикой сказочной нынче тоже стали весьма зыбкими; попробуйте их провести, предположим, в гуслярском цикле К.Булычева.

Спор о научности и художественности научной фантастики — не просто литературный спор, это не только академический разговор о чистоте жанра. Это спор о приоритетах в жизни, о различном понимании того, какие ценности мы хотим вложить в души нашей молодежи. Будут ли это зацикленные изобретатели, которые рано или поздно превращаются в «чайников» — социально вредную породу, высмеянную Стругацкими в «Сказке о тройке», или это будут широко образованные, духовно щедрые натуры, открытые всем ветрам эпохи, не чуждые всем ее искусствам, жадные до всех проявлений жизни. Такой человек никогда не разрушит старинную церковь, даже если очень нужно прорыть канал.

К сожалению, в действительности (речь, конечно, не только о фантастике) нередко побеждали сухие вагнеровские прагматики. Ценился более всего специалист, которому вкладывались в голову профессиональные и политические знания, а культуре, одухотворенности, чувству красоты, любви к природе и прочим «буржуазным штучкам» обучать людей не только не считалось необходимым, подобные устремления иногда даже преследовались и высмеивались. Из воспитанных подобным образом «интеллигентов» первого поколения выросли учителя следующих выпусков советских специалистов, а потом и ученики их учеников. Воспитатели не могли передать своим слушателям того, чего сами не знали и не чувствовали. Их уровню, их интеллекту как раз и импонировала примитивная «научная» фантастика о химизации тогда или компьютеризации сегодня. Другой фантастики они попросту не понимали, а потому и встречали ее в штыки.