Роберт Шекли – НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 33 (страница 52)

Однако в рамках рассматриваемой темы для нас наиболее интересны две повести Булгакова — «Роковые яйца» и «Собачье сердце», в которых есть все необходимые признаки научно-фантастического жанра.

В основу их положены вполне оригинальные научные гипотезы. Как-то не вспоминается в мировой фантастике тех лет произведение, в котором бы с такой уверенностью трактовалась вполне современная идея о влиянии излучений на ускоренный рост клеток. Что же касается операции, превратившей беспородную псину в человекоподобное существо, — это, конечно, чистейший вымысел. Но выписана она со всем приличествующим фантастике экстракласса правдоподобием неправдоподобного, если воспользоваться выражением А.Толстого, Булгаков, как известно, был врачом по образованию, откуда и идет уверенность в использовании медицинских нюансов.

Но конечно, главное для Булгакова не гипотезы сами по себе. Его повести наглядно демонстрируют нелепость распространенного представления о фантастике как о разновидности научной популяризации, специализированной на рекламе научных предположений и патентов. Фантастика — это отрасль художественной литературы с собственными социальными и идейно-художественными задачами. Нет спора, научно-техническая посылка играет в ней важную роль, свежесть, оригинальность выдумки заставляют нас восторгаться силой авторского воображения.

Порой фантастам действительно удается предсказать грядущие достижения науки и техники, как это случилось с толстовским гиперболоидом, идея которого оказалась реализованной в квантовых генераторах, и кто знает, может быть, недалеко время, когда будет открыто нечто подобное красному лучу зоолога Персикова, персонажа «Роковых яиц». Но, отдавая должное изобретателям фантастических аппаратов, отметим, что их (аппаратов) роль в произведении все же вспомогательна. Не ради самого гиперболоида создавался «Гиперболоид», не ради красного луча писались «Роковые яйца». Экзотические гипотезы и причудливые приборы были нужны авторам только как фундамент для постройки здания главной, центральной идеи произведения, той идеи, ради которой книги были задуманы и написаны. Никакой другой фантастика быть не может или, точнее, быть не должна.

Итак, приглядимся поближе к повестям. «Роковые яйца» были дважды опубликованы в 1925 году, но ни разу не переиздавались до 1988 года, так что для сегодняшнего читателя их как бы и не было.

Сатирические произведения бывают разными по тональности. Так, И.Ильф и Е.Петров использовали фантастику, например, в повести «Светлая личность» (1928 г.). Доморощенный изобретатель сотворил мыло, которое сделано скромного совслужащего Филюрина невидимым, после чего в провинциальном городе Пищеславе произошло множество поучительных и забавных событий. Писатели весело расправлялись с «подопытными» объектами, они и вправду высмеивали их.

Булгаков тоже обладал умением вызывать заразительный смех, но события, которые он изобразил в повести «Роковые яйца», не располагают к веселью, а если между строк там и припрятался смех, то смех этот достаточно горек. За что же столь сурово писатель наказал своих героев? Вроде бы все так старались, чтобы было хорошо. Ученый Персиков случайно открыл «лучи жизни» и принялся изучать их с сугубо академическими целями. Он никому не собирался причинять зла. Газетчики, блюдя интересы читателей, оттесняли плечами друг друга. А ловкий организатор Александр Семенович Рокк тот и подавно стремился принести обществу наибольшую пользу и как можно быстрее восстановить куриное поголовье, погибшее в результате невиданного мора. За кадром остались, правда, типичные отечественные разгильдяи, которые перепутали ящики с куриными и со змеиными яйцами. Но вряд ли даже они заслуживали смертной казни. И вот такой ужасающий финал, изображенный писателем, может быть, даже с чрезмерным натурализмом! Рокк исчез, профессора растерзала разъяренная толпа, а змеи погубили совершенно невинных людей, в том числе жену Рокка Маню и двух отважных милиционеров, которые первыми вступили в борьбу с чудовищными гадами. Им-то за что такая кара? Но как известно, благими намерениями устлана дорога в ад, и именно невинные первыми гибнут из-за чьего-то равнодушия, ошибок, преступной халатности.

Научные открытия, вырвавшиеся из-под контроля, могут быть очень опасными. Для нас, живущих в кон­це XX века, это утверждение стало, пожалуй, банальностью. А вот тогда, в 1925 году, оно было менее очевидным, и нужна была недюжинная прозорливость писателя, чтобы с такой силой почувствовать опасность и призвать к максимальной осторожности при общении с неизведанными силами природы. Несмотря на то, что автор придал своему Персикову ряд черт традиционной профессорской чудаковатости, он не собирается его реабилитировать, ученый тоже виноват. Преступление совершилось из-за его высокомерия, его равнодушия, его самовлюбленности.

А Рокк? Рокк — недалекий авантюрист, который хватается за любое дело, ничего как следует не проверив, не испытав. Добиться сиюминутного успеха любой ценой! Предприимчивость, конечно, вещь неплохая, если не граничит с безответственностью.

Выстроенная сатириком модель, к несчастью, оказалась весьма жизнеспособной. Были у нас такие аграрии, которые тоже обещали неслыханные приросты чуть ли не за один полевой сезон. И не безответственные ли рокки затеяли неуместные эксперименты на четвертом реакторе Чернобыльской АЭС, столь дорого обошедшиеся нашему народу? А те, кто с безграничной легкостью проектировал поворот рек якобы тоже во имя всеобщего блага, разве они не подвели бы всю страну к неслыханной по масштабам беде?

Но было бы несправедливо ограничивать сатиру Булгакова только нашими, отечественными рамками. А СПИД, по одной из версий вырвавшийся из стен бактериологических лабораторий? Чем, собственно, отличается история появления и распространения этой страшной болезни от мрачной фантастической антиутопии? И мы еще не знаем, какие подарочки может преподнести людям так называемая генная инженерия, тоже вроде бы призванная облагодетельствовать человечество. Уже давно люди убедились, что любое открытие, любое достижение научно-технического прогресса может быть использовано против них самих. Это одна из центральных идей мировой фантастики, можно даже сказать, что во многом она и возникла как литература тревоги. Запах опасности фантасты почуяли намного раньше, чем всем остальным стали очевидны размеры бедствия, обрушившегося на человечество в XX веке. Главная его причина в том, что научно-технический прогресс обогнал прогресс нравственный…

Повесть «Собачье сердце» была написана в том же 1925 году, но у нас не обнародовалась до 1987 года.

А вот зарубежные публикации были; их издатели и комментаторы не упустили возможности лишний раз уколоть нашу страну. Мы же самим отказом опубликовать «Собачье сердце» как бы подтверждали: да, это произведение антисоветское, враждебное. Однако у Булгакова не было вражды к стране, к революции, к социализму. Была вражда к его извращениям, но разве такая вражда не помогает строить новое общество последовательным революционерам? Иначе пришлось бы стать на точку зрения преследователя Булгакова заведующего театральной секцией Главреперткома в конце 20-х годов В.Блюма, который был убежден, что сатира при социализме принципиально недопустима, так как в любом случае порочит новый строй. Именно Блюма «приложил» драматург в образе чинодрала Саввы Лукича в пьесе «Багровый остров».

В «Собачьем сердце» писатель решает иную, нежели в «Роковых яйцах», сатирическую задачу. Революция родила миллионы героев и энтузиастов, но она всколыхнула и обывательское болото. «Советский» мещанин стал заметной опасностью для молодой республики. Он быстро освоил новую терминологию, понял и приспособил для собственных целей лозунги и требования дня, а при возможности положил в карман и партийный билет. На борьбу с обывательщиной были устремлены лучшие писательские силы — Маяковский, Зощенко, Ильф и Петров…

Появившийся в результате пересадки человеческого гипофиза в собачий мозг Полиграф Полиграфович Шариков, как он пожелал именоваться, сконцентрировал в себе все самое гнусное, самое пошлое, что только можно вообразить в облике мещанина, демагогически приладившегося к новой жизненной стилистике. Он настолько отвратителен, что даже бездомный, бродячий пес с его уличными манерами кажется куда симпатичнее того существа, в которое он превратился под ножом хирурга. У Шарика есть хотя бы зачатки представлений о чести, чувстве благодарности, например; у Шарикова, несмотря на человеческую внешность, ничего человеческого нет — он насквозь циничен и как-то по-особому мерзок, нет для него большей радости, чем напакостить, обмануть, написать донос даже на собственного создателя… От собачьей основы он взял не лучшие ее свойства, а лишь звериные инстинкты — например, непреодолимую страсть к изничтожению кошек. Под людской внешностью кроется самая настоящая собака в худшем, ругательном смысле этого слова. С таким страшно и в людном месте столкнуться, а вообразим себе положение несчастных, оказавшихся во власти шариковых…

Анализ в «Собачьем сердце» произведен не только художественный, но — если хотите — и классовый. Именно такие люмпены, деклассированные элементы, лишенные прочных, вековых корней, которым ничто в окружающей жизни не дорого, не свято, именно они с патологической злобой уничтожали себе подобных и взрывали дивные строения на московских набережных и в глухих деревушках.