Роберт Шекли – НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 33 (страница 51)
Пусть наши противники говорят, что хотят, но нам, бесспорно, стоит гордиться тем, что именно наш писатель стал родоначальником жанра антиутопий-предупреждений, сложившегося к настоящему времени в огромную библиотеку. Будем считать, что роман «Мы» долгое время был как бы в плену и наконец вернулся на родину, ибо сказано: лучше поздно, чем никогда. Впрочем, почему поздно? В сущности, сражение за завтрашний день человечества только начинается на новом витке. Оно будет трудным, это сражение, пришлось проститься с многими иллюзиями, пришлось преодолеть груз немалых ошибок и накладок. Но каким бы трудным к нему ни оказался путь, должен же он быть у человечества, этот завтрашний день, солнечный, свободный от войн и угнетений. В дорогу мы должны взять все, что поможет нам приблизить будущее и избежать или хотя бы не повторять ошибок.
Сейчас советскую фантастику невозможно представить без вклада, который внес в нее Михаил Булгаков. Его произведения долгое время не упоминались и не учитывались в официальных курсах и историях, но они были, они существовали, они воздействовали даже на тех, кто их отталкивал, и теперь уже стало окончательно ясным, насколько богаче и многоцветнее сделала его проза и драматургия всю советскую литературу и фантастику в частности.
Мы не будем здесь касаться главного труда Булгакова — романа «Мастер и Маргарита». Обращение к нему в контексте статьи о фантастике с неизбежностью ввергло бы нас в пространные рассуждения о границах жанра. Роман действительно выходит за традиционные рамки, причем не только фантастические. Большой художник сам создает для себя законы и только им подчиняется.
К использованию приемов фантастики Булгаков прибегал часто, ему принадлежат удачные попытки перенести их на сцену, что, вообще говоря, величайшая редкость, не только в советской, но и в мировой драматургии. Кроме Чапека некого и вспомнить. Остроумнейшим политическим шаржем на продажных антинародных правителей и одновременно едкой издевкой над театральными нравами был его «Багровый остров» (1927 г.). О смертельной опасности новейших средств истребления предупреждает никогда ранее не видевшая света пьеса «Адам и Ева».
Оружие массового, уничтожения в те годы было достаточно абстрактной гипотезой, хотя кое-что фантасты могли представить себе и тогда. Уже взорвались две–три атомные бомбы. В повести В.Никольского «Через тысячу лет» (1927 г.), например, есть предсказание, что первый ядерный взрыв на Земле произойдет в 1945 году! Химические войны происходили почаще — в книгах, разумеется. Но похоже, их авторы не видели особой разницы между войнами прошлого и войнами будущего, просто еще один вид оружия. А если в романах и происходили всемирные катастрофы, то они были или результатом действия природных сил, или результатом ужасного изобретения ученого-маньяка. В «Адаме и Еве» Булгаков изобразил как безумие именно войну. Он не побоялся вынести на сцену, или во всяком случае сделать фоном, полностью вымершие города, миллионы трупов… Такие картины, очевидно, должны воодушевлять изобретателей бинарного оружия.
Хотите вы того или не хотите, но в пьесе Булгакова пробивается совершенно современная мысль о том, что человечество может спастись и выжить только в том случае, если оно будет помнить о том, что существуют общечеловеческие ценности, которые выше любых преходящих классовых, партийных, национальных интересов. Он прямо говорит, что в такой войне победители погибнут вместе с побежденными. В наши дни именно эта мысль стала основой нового политического мышления, на торжество которого только и остается надеяться. В те годы, когда писалась «Адам и Ева», все рассматривалось с точки зрения гипертрофированного классового подхода, потому стоит ли удивляться, что сильно обогнавшая свое время пьеса Булгакова так и не добралась до подмостков Ленинградского Красного театра, имевшего смелость заказать ее повсюду запрещенному драматургу.
«Адам и Ева» начинается вполне мирной сценой с несколько странными, а значит, вполне булгаковскими персонажами. В обыденных и даже пошлых заботах ленинградской квартирки ничто не предвещает конца света. И тем не менее он наступает. Миг — и все кончено.
После нападения только жалкая кучка людей остается в живых благодаря фантастическому аппарату академика Ефросимова и, судя по названию, именно она должна дать начало новому человечеству.
Шестеро в лесу — современный вариант робинзонады. Несколько человек на всей Земле — такие ситуации в фантастике уже встречались. Можно вспомнить повесть Э.Синклера «И воцарились на тысячу лет» (1924 г.). Был подобный роман и в русской дореволюционной фантастике — «Под кометой» С.Бельского. С удивительным единодушием авторы этих «катастроф» проводят в жизнь тезис о неисправимости людей. Вокруг погибла цивилизация, но это не произвело на оставшихся шокового впечатления. Казалось бы, чего делить, но нет, даже среди шести человек кипят страсти: они организуют партии, выступают друг против друга, грозят оружием. Лишь в порыве отчаянной женской находчивости Ева спасает Ефросимова от выстрела фанатично настроенного Дарагана. За всеми тянется хвост из прошлого, они кляузничают, пьют, пытаются устранить соперников (женщина-то всего одна) честными и нечестными путями. Они не в силах осознать величия происходящего, не в состоянии взять на себя ответственность, к которой их обязывает судьба.
Все это еще одна модель нашего противоречивого мира, такие модели очень любит создавать фантастика. Но гуманист Булгаков не может довести свой мир до полной гибели. Оказалось, что выжила не только одна Ева, оказалось, что есть еще на Земле люди, происходит всеобщее примирение, и даже твердокаменный Дараган мягчеет и отказывается от своего страстного намерения уничтожить недобитых буржуев.
В первом варианте пьесы все происшедшее представало как сон, как видение, никакой уничтожительной войны на самом деле не было, все живы-здоровы. Но даже увидев этот вариант, зритель все равно вышел бы из театра с убеждением, что с Адамом Ева счастлива не будет, что ей нужен другой Адам, добрый и мирный, который понимает, что все бомбы по возможности подлежат уничтожению, который убежден, что не надо никого травить или расстреливать. Но в те времена единственно верным считался совсем иной лозунг: «Если враг не сдается — его уничтожают». Не разделявший такой категоричности сам попадал во враги. А вот Булгаков этот лозунг не поддерживает, он лишает примкнувшего к Дарагану Адама любви Евы. Она, считавшая себя единственной женщиной на Земле, отдает свое сердце пацифисту Ефросимову.
Мечты Булгакова и сегодня покажутся многим наивными и преждевременными. И сегодня доброта, мягкость, сострадание, милосердие еще не правят миром. Что уж говорить о начале 30-х!
В примечаниях к первой публикации пьесы обращено внимание на связь ее с романом «Мастер и Маргарита». Действительно, некоторыми чертами Ева напоминает Маргариту, Ефросимов — Мастера, Пончик-Непоседа — Ивана Бездомного… Но здесь, конечно, еще нет полнокровных романных образов, а потому и нет богатейшего нравственного содержания романа. Персонажи пьесы кажутся на первый взгляд довольно одномерными, функциональными, но Булгаков — это Булгаков, и можно подозревать, что, если эта пьеса когда-нибудь станет спектаклем, талантливый режиссер, талантливые исполнители сумеют вытянуть из диалогов замечательного драматурга непроглядываемую с поверхности глубину.
В комедии «Иван Васильевич» драматург пустил в ход традиционную для фантастики машину времени. Комедия тоже не была поставлена на сцене при жизни автора, она всем известна благодаря кинофильму «Иван Васильевич меняет профессию». Веселая лента Л.Гайдая несколько упростила идеи булгаковской пьесы, перевела их в разряд чистого комикования. Комикование, обыгрывание неожиданных ситуаций в пьесе и вправду есть. Положение писателя к середине 30-х годов было достаточно тяжелым, работать ему не давали, пьесы его не шли, и несколько неожиданное появление комедии, когда ему было явно не до смеха, объясняется, видимо, тем, что Булгаков заставил себя создать привлекательную репертуарную вещь, что в принципе ему удалось, хотя и не спасло положения. Но все-таки Булгаков не был способен создавать пустячки. За смешной чехардой прячутся вовсе не такие уж забавные подтексты. Домоуправ Бунша — тиран местного значения, он допекает подданных ему жильцов всевозможными параграфами и инструкциями, кляузничает, добровольно шпионит за молодым изобретателем. У Ю.Яковлева Бунша только смешон, а он ведь еще и страшен.
Для того чтобы из этого маленького тиранчика образовался стопроцентный деспот, нужна соответствующая среда. И вот она создана волею драматурга. Иван Васильевич Бунша оказывается на троне царя Ивана Васильевича. Есть где развернуться его мелкой мстительной душонке. И хотя придворные видят, что царь их дурак, а его подручный Милославский — ворюга, самозванцам удается довольно долго продержаться у кормила власти. Страх и начальниколюбие во все времена заставляли видеть или, вернее, не видеть очевидное. И напротив, грозный Иван Грозный, перенесясь в нашу эпоху, сникает, теряется и ни в чем не может проявить диктаторские наклонности. Нет страха — нет царя. Если цензоры тех лет именно эту мысль сочли в комедии крамольной, то, надо признать, они были проницательны.