Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 71)

Такими вечерами мы еще и веселились, так как подсознательно понимали, что если не хочешь сдаваться, так и не хнычь.

Но скоро нам стало не до песен. Рано зачастили осенние дожди, земля превратилась в жижу, и мы ходили по колено в грязи, негде было обогреться и обсушиться. А что будет зимой со скотом? Мы давно уже должны были строить, но обещанные проекты не пришли, а начинать с времянок нам не хотелось. Времени оставалось в обрез, когда нас охватила еще одна тревога: поднялись грунтовые воды, а главный канал не был еще готов. Неужели все у нас снова заболотится? Мы уже больше ни о чем не думали, а только работали, работали до изнеможения. В конце октября закончили строительство канала и четырех больших курятников, которые мы могли строить без проекта. Наш немногочисленный скот теперь можно было разместить в двух курятниках, два других занять самим. Наконец-то у нас появилась прочная крыша над головой и сухая земля под ногами. Можно отоспаться и обогреться, не беда, что окон еще не было. Правда, не все из нас могли остаться, некоторые вынуждены были искать на зиму убежище у матерей. Кое-кто, впрочем, больше не вернулся.

Такими счастливыми и веселыми, как в день въезда в курятники, мы никогда еще не были. Мы выиграли, мы оказались сильнее трясины! Ах, как важна нам была эта уверенность! На новоселье мы сыграли две свадьбы. В 1950 год мы входили полные надежд».

Запомнился мне этот рассказ. И вот через десять лет я гость в Молодежной деревне.

Другого названия ей и до сего дня еще нет. Да и нет необходимости называть ее по-другому. Если б я не слышала рассказ молодой женщины, я бы никогда не подумала, что здесь, на этой обширной территории площадью около тысячи гектаров, когда-то была пустошь. Из темной огородной листвы выглядывают красные и ярко-желтые стручки перца, грациозно покачиваются над моей головой золотистые початки кукурузы, почти такой же высокой стеной стоит лен, низко стелются возле этого царства огурцы и томаты. А вот приковывают взгляд толстые, почти оранжевые тыквы или высокие скирды золотистой пшеничной соломы на сжатом поле. За серебристо-зелеными рядами тополей ветрозащитной полосы вытянулась белая деревня с современными хозяйственными постройками. А там я узнаю и большой скотный двор с широкими воротами. Он построен в форме креста, точно такой, каким он был задуман. Через открытые двери видна равнина с зеленью лугов и голубизной неба. Несколько сотен красно-пестрых коров лежали, жуя жвачку, в тени деревьев. Недалеко от них нежилась добрая тысяча откормленных уток. Видела я и те самые курятники, которые в первый год служили людям зимовищем. Но жертвы окупились сторицей. Подтверждение этому я нашла и в беседе с председателем кооператива Людовидом Туроном, небольшого роста, светло-русым мужчиной. От него я узнала, что в этом году собрано по тридцати одному центнеру пшеницы с гектара, примерно столько же овса. В первые годы, когда почва была еще довольно кислой, получали вдвое меньше. А все это результат больших усилий всех членов кооператива, и прежде всего коллективного ведения хозяйства. Не помешали ни засушливая весна, ни дождливое лето. Из-за дождей грунтовые воды поднялись очень высоко. Без черпалок и разветвленной системы каналов все бы затопило; в одиночку, как было раньше, никто бы не смог бороться с этим. Разумеется, сказалась коллективная система и в денежной оплате членов кооператива. В 1952 году на трудодень вышло по девять крон, а нынче по тридцать одной, не считая натуральной оплаты.

И вот в разгар таких замечательных успехов Турон покидает кооператив.

— Почему вы уезжаете и куда? — спрашиваю.

— Я ухожу не навсегда, — отвечает он, разглаживая бумаги на письменном столе. — Два года я проведу в сельскохозяйственном институте в Нитре, а потом вернусь и еще два года буду учиться заочно. Хочу подучиться. Можно, думаю, еще лучше использовать технику, еще лучше организовать дело, но для этого нужно много знать, Вся агротехника — это наука, которой нельзя пренебрегать ни для себя самого, ни для других, ни для республики.

Так рассуждал человек, который вместе со всеми разбивал первые грядки, прорывал первые каналы, строил дома. Как бухгалтер, он подводил первые итоги, а позднее предложил несколько немаловажных решений в укреплении развивающегося коллективного хозяйства. Путь развития деревни был негладок. Однако ныне в ней уже пятьдесят домов, восемьсот жителей, молодежное общежитие, десятилетняя школа, сельскохозяйственный техникум, свыше тысячи гектаров пахотной земли, имущество, оцениваемое в 23 миллиона крон. Но когда эти цифры будут напечатаны, они уже не будут соответствовать истине — ведь они растут с каждым годом.

Людовид Турон, как и многие другие члены кооператива, за прошедшие годы сдал в вечерней школе экзамены на аттестат. зрелости. А теперь вот на очереди институт. Когда я беседовала с ним, он как раз наводил порядок в своем письменном столе — «для преемника», как выразился он. Но пришла его жена и оторвала от этого занятия. Они хотели пройтись вместе вдоль каналов, где цвели белые лилии.

А мне нужно еще кое-что рассказать. Ведь история Молодежной деревни — это не только «прежде» и «теперь». Это всего лишь половина того, что происходило в промежуточные годы. И я продолжу рассказ молодой крестьянки.

«…Нам понадобилось три года, чтобы осушить болото и распахать целину. Еще и строить надо было. Чтобы иметь в достаточном количестве строительные материалы, мы сами делали кирпичи. Уже в 1950 году мы сделали их больше двух миллионов. Были, конечно, и неудачи. Плохим выдался 1952 год. Нас к тому времени было уже около трехсот человек, среди них много новичков, не прошедших той суровой школы, что выпала на нашу долю вначале. А когда у нас получился недород, и мы ничем не могли расплатиться (если хотели хоть в какой-то мере сохранить хозяйство), новички остались недовольны и хотели малодушно бросить работу. Это было самое скверное время, ведь нам нужно было подготовить поля к следующему году — все наше будущее заключалось в земле. Нам удалось завоевать доверие новичков безукоризненной дисциплиной и выдержкой «стариков». И они никуда не ушли, стыдно стало. Тогда мы стали единым коллективом. Были в тот год и другие беды. Мы должны были очень экономно расходовать корма и за экономию объявили премии. Тогда некоторые так «сэкономили», что погибли все поросята. Только на следующий год мы снова пошли в гору. Между прочим, мы всегда много экспериментируем. На небольших площадях — это выгодно и очень поучительно. По урожайности многих культур мы занимали первое место в республике. Разумное сочетание орошения и мелиорации — вот секрет наших успехов. К нам приезжает много гостей, и от них иногда можно услышать: «Ну да, у вас ведь целинные земли, в них ничего не надо вносить».

Но это поверхностный взгляд на вещи. Мы и на старых полях окрестных крестьян-единоличников, присоединившихся позднее к нам, получаем такие же высокие урожаи. Все зависит от агротехники! Наш техникум очень оправдал себя, там мы обобщаем все опыты. Без солидный знаний сегодня нельзя вести современное сельское хозяйство. Мы организуем и краткосрочные курсы для других крестьян, которые интересуются нашими методами работы. Ведь мы не ходим хранить свои опыты в тайне. Работа радует нас…»

Цветут в полисадниках Молодежной деревни огненно-красные и желтые георгины, а на домах, построенных на венгерский манер, вьется уже вокруг столбов, придерживающих навесы, виноградная лоза. План поставок зерна, как и в предыдущие годы, давно уже выполнили, причем первыми в республике. И вот частенько уже выводятся из сараев (каменные гаражи еще не построены) «Спартаки» или мотоциклы — и айда на воскресенье в Комарно или в другие, расположенные поблизости города. Почему бы и не проехаться, если в деревне двадцать личных автомобилей и мотоциклов.

Когда я уезжала, вся равнина словно погрузилась в огонь — так ярко полыхала вечерняя заря.

Чехословакия — не Советский Союз, даже не Сибирь, а всего лишь небольшой уголок между Малым Дунаем и Вагом.

Но, как известно, в жизни всегда есть место подвигу. И то, что сделала молодежь Чехословакии, тоже потребовало мужества, умения, открытого взгляда на жизнь и горячего сердца. Это и есть подвиг.

Модра по-словацки означает «Голубая». Так называется маленький городок, жизненным нервом которого является виноградарство. Стало быть, название Модра связано скорее всего с понятием о хорошем вине.

Городок расположен в центре словацкого виноградарского района, на склоне Малых Карпат, и его название может быть связано еще и с горами, окружающими Модру, как и другие винодельческие города, темно-голубой лентой. В Модре понимают толк в винах. Под каждым домом — вместительный погреб, зачастую глубже уходящий в землю, чем возвышающаяся над землей часть дома. И гостя в Модре приглашают прежде всего не в хорошую комнату, а к бочке доброго вина. Потом хозяйка заботливо приносит гостю еще одно пальто, чтобы он не простудился, свежий перец, хлеб и жесткую колбасу. Обо всем остальном должен позаботиться хозяин. Говорят, что иной гость, не совсем привычный к такого рода гостеприимству, покидает погреб в довольно-таки «голубом» состоянии. Такой обычай существует с восьмого века, однако к названию городка это не имеет никакого отношения.