Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 70)
В хвосте самолета сложен надувной спасательный бот, пробковые пояса, аварийная радиостанция, автоматически подающая сигналы SOS, неприкосновенный запас продуктов. Однако, по-моему, вернее надеяться на мастерство пилотов: Мазлов летает с 1937 года, десятки раз водил самолеты по северной трассе, на острова Ледовитого океана, на полюс. Второй пилот — Виктор Раков — тоже не первый день в авиации, командовал подразделением в аэроклубе, а сейчас Мазлов «вводит его в строй» — Ракову осталось налетать всего несколько часов, чтобы стать командиром ИЛ-14.
— Подходим к Курилам, — сообщает штурман. Мазлов садится за штурвал. Самолет набирает высоту: к островам подходить опасно — так называемые воздушные «сбросы» могут резко швырнуть машину вниз. Однако подойти необходимо: для уточнения курса нужна «привязка» — ориентир. Опять летим в тумане. В локатор видны берега Итурупа. Наконец небо рассеивается, остров рядом: из облаков торчит вершина вулкана Богдана Хмельницкого. Ветер гонит по воде полосы тумана, будто цепи атакующих идут на приступ берегов.
Пролетаем над судном, идущим с Курил на Сахалин. Это «Балтийск», которому несколько минут назад бортрадист Владимир Фомичев отстучал сводку ледовой обстановки. Самолет покачивает крыльями: «Счастливого плавания! Путь для вас разведан».
Штурман Григорий Байдала (один из героев «Ледовой книги» Юхана Смуула, с которым писатель познакомился на Южном полюсе) прокладывает новый курс — вдоль Курильской гряды на север. За два месяца полетов над Охотским морем штурманская карта пришла в полную негодность: десятки раз по ней прокладывался курс, десятки раз эти линии стирались, а Байдала чертил новые. Право, затруднительно найти в южной и центральной части моря точку, над которой бы не прошел ИЛ полярной авиации.
На секунду в просвете мелькнули острова Черные Братья, и опять туман, туман, туман. У Симушира — то же. Самолет отклоняется мористее: льда нет. Можно набирать побольше высоты и ложиться на другой курс — к центру Охотского моря.
Льды, разводья, опять льды. Ошалевшие от грохота моторов нерпы в ужасе ныряют в полыньи. Идет десятый час полета. Видно, что люди уже утомились. Еще бы — такой долгий и такой напряженный труд…
Но вот гидрологи готовят карту ледовой обстановки, вкладывают ее в пенал с красной лентой — «вымпел». Самолет идет над Сахалином к Корсакову, проходит над судами в Анивском заливе, над пирсами порта. Разворот, ИЛ снижается.
Обвязавшись веревкой, Раков раскрывает дверь, ложится на пол, высовывается из самолета. Машина проносится над зданием диспетчерской порта — вымпел летит точно на плоскую крышу. Говорят, что Раков еще ни разу не промахнулся у мирового рекордсмена по парашютному спорту точный глаз. Через несколько минут ледовую обстановку в Охотском море будут знать капитаны судов, идущих в рейс.
Мы приземляемся в Южно-Сахалинске.
— Как дела? — спрашивают Мазлова на аэродроме.
— Как обычно. Все в порядке.
Обычный рейс, обычная работа для летчиков полярной авиации. Но как передать героику этих будней, требующую большого человеческого мужества, отваги? Здесь явно неуместны громкие слова, «высокий штиль», потому что повседневный труд настолько слился с героизмом, что вряд ли определишь, где кончаются обязанности экипажа и начинается то, благодаря чему труд поднимается до творчества.
Окончено длинное путешествие. Невольно приходят на память слова: «Широка страна моя родная…» Но где бы ты сейчас ни был, на какой бы далекой окраине — всюду кипит бурная жизнь, ритм которой не отличается от темпа больших городов. И я думаю: везде в наши дни так много дел, что, право же, трудно сказать, где находится передний край великого наступления в будущее: в центре России, в Сибири или на Дальнем Востоке — «на краю света», как иногда называют Сахалин и Курилы, самые дальние наши острова, над которыми рождается утро нашей Родины.
Фото
Урсула Эндерле
СТРАНА В СЕРДЦЕ ЕВРОПЫ
В кои-то веки было в здешнем краю болото. И беднякам, жившим поблизости, очень хотелось осушить его. Часто выезжали они на болото, чтобы попытать свое счастье, но всякий раз возвращались домой уставшие и разочарованные. Силы их были слишком малы. Трясина снова и снова поглощала те небольшие участки, которые крестьянам удавалось отвоевать на короткое время у болота. Они по-прежнему жили в нищете и только горевали: «Ах, бедная ты земля, лежишь ты столетиями под водой и спишь. Как было бы хорошо пробудить тебя к жизни — ты б. щедро одарила нас за это».
…Может быть, так будет начинаться когда-нибудь одна из сказок, которая сейчас еще не написана и никем не рассказывается. Но пройдет время, и народ создаст эту сказку.
Такие мысли пришли мне в голову теплым августовским вечером, когда при свете полной луны я проезжала по территории Schüttinsel. Ландшафт напоминал мне скорее Украину, чем Чехословакию: равнина, равнина без конца… Лишь кое-где увидишь деревню или несколько деревьев и маленький крестьянский домик под их сенью. Иногда до слуха доносились звуки скрипки, и их мелодия напоминала, что недалеко Венгрия. Луна светила совсем не так, как это бывает в холмистых или в горных местностях: яркий свет придавал всему слегка оранжевый оттенок. В тот вечер одна молодая крестьянка рассказала мне историю, о которой я хочу поведать всем.
«Мы тоже любим такие вечера, — тихо начала она, обращаясь ко мне. — Но когда мы пришли сюда, к Малому Дунаю, то по вечерам слышали лишь кваканье лягушек. Вокруг господствовало только болото. Местные крестьяне — их здесь было совсем немного — свыклись с мыслью о своей несчастной доле и даже думать перестали о том, чтобы освоить заболоченные луга и озера. Нас. членов Союза молодежи, прямо-таки злило их скептическое отношение к предложению осушить болото. Но вот 4 апреля 1949 года мы приступили к делу.
Нас было восемнадцать человек. Я еще хорошо помню, как мы в первый раз увидели болото и по длинному настилу без перил сбежали с берега к небольшому холмику, неожиданно открывшемуся перед нами. Полуразрушенный пастушеский домик да старый открытый сарай стали нашим пристанищем. Домик был очень тесный, и кое-кто в первую ночь пытался спать на улице, однако комары быстро напомнили, куда мы попали.
Так мы начали осушать болото. С самого начала мы основали кооператив. Но никто ничего не внес: ведь кроме добрых намерений и собственных рук у нас ничего не было. Поэтому соседний госхоз стал нашим шефом. Он дал нам семена и удобрения и производил у нас машинные работы. Мы обещали рассчитаться за все первым урожаем.
Речной сторож, живший у слияния Вага и Малого Дуная, стал продавать нам хлеб и молоко. Но разве мог он прокормить восемнадцать юношей и девушек, работающих на свежем воздухе? И вскоре мы вынуждены были попросить взаймы у госхоза продовольствия и 2000 крон до первого урожая. Но и этого оказалось мало. Тогда госхоз дал нам в долг еще и корову. Это было уже богатство! А потом помог Союз молодежи.
На первом клочке отвоеванной земли мы посадили овощи для собственной кухни. А кухню соорудили тут же, под деревьями. Помню, как мы были счастливы, когда в начале мая у нас в горшке появилась первая зелень!
На помощь нашему небольшому коллективу приходили местные жители. Мы вместе рыли каналы, прокладывали дороги, пахали. Мы быстро пошли в гору. Какие это были чудесные радостные летние вечера у костра!
Хорошими были и результаты. Уже в первую весну нам удалось поднять 72 гектара целины и возделать на них 12 гектаров ячменя, 15 гектаров овса, 25 гектаров кукурузы, 12 гектаров льна, 8 гектаров картофеля.
Урожай получился хороший. Мы смогли расплатиться с долгами и выдать каждому еще что-нибудь на руки. И с поголовьем крупного рогатого скота дела стали налаживаться. Весной нам в долг не хотели много давать, ведь никто точно не знал, как у нас пойдут дела. А теперь, когда мы получили хороший урожай, госхоз дал нам под будущий урожай десять коров, двести сорок овец, три лошади. А телегу мы купили сами. Было у нас еще четырнадцать голов молодняка. Это прирост от коров, которые отдавали нам на выпас местные крестьяне. Весь молодняк будет нашим — так мы договаривались об оплате за выпас. А вот тринадцать поросят, которых мы приобрели за проданные овощи, у нас погибли. Зато к десяти купленным уткам мы прикупили еще — и это наша гордость — пятьсот кур и двадцать кроликов.
Вот каким было начало. Из тех жителей, кто приходил к нам на помощь, кое-кто остался с нами. Осенью в нашей деревне насчитывалось уже шестьдесят жителей, но не было еще ни Одного дома. А в палатках долго не протянуть. Вечерами мы все время заглядывали в будущее и строили планы: «Вон там за кукурузой будет скотный двор. Мы построим его в форме креста, это очень удобно. Рассчитан он будет по меньшей мере на пятьсот голов. Наверху будут помещения для фуража, ведь все должно быть механизировано. Напротив мы построим здание правления и хозяйственные постройки. За ними расположатся две улицы с жилыми домами, утопающими в цветах. Соорудим прекрасный магазин и уютную столовую, а позднее, может быть, и Дом культуры. А где будет машинный парк? Направо за скотными дворами. Он должен быть скоро построен, чтобы машины не мокли под дождем…»