Роберт Орловский – Охота на тени (страница 4)

Пистолет нашелся в трех метрах левее, под куском арматуры. Я подполз, подобрал его, проверил обойму — семь патронов осталось. Спрятал в кобуру. Руки дрожали, пальцы не слушались. Шок понемногу отступал, уступая место глухой, тяжелой злости.

В кармане завибрировал телефон. Я глянул на экран — снова Лара. Как она это делает? Я не хотел знать.

— Живой? — спросила она без предисловий. Голос был все такой же сладкий, но теперь в нем слышалось что-то похожее на беспокойство.

— Живой.

— Дурак. Я же говорила: не лезь.

— Говорила.

— И что теперь?

Я поднялся, держась за стену. Каждое движение отдавалось болью в боку. Посмотрел на место, где только что стоял Райнер. Там не было ничего — только бетонный пол и эхо его смеха, застрявшее где-то под потолком.

— Теперь будем его валить.

В трубке помолчали. Я слышал, как Лара медленно выдохнула — не то с облегчением, не то с досадой. Потом хмыкнула, и в ее голосе появилась знакомая ирония:

— Кофе будешь? У меня есть план. И он тебе не понравится.

— Я не пью кофе. Уже сто раз говорил.

— А придется. Я жду тебя через час. Адрес скину сообщением. И, Ветров...

— Что?

— Прими обезболивающее перед выходом. Разговор будет долгий.

Короткие гудки.

Я сунул телефон в карман и, хромая, побрел к машине. За спиной Старая бойня молчала, но теперь в ее тишине мне чудился смех — тихий, далекий, издевательский.

Ночь только начиналась. И она обещала быть очень, очень длинной.

Глава 4.

Лара жила в Хамовниках.

Только не в тех Хамовниках, про которые пишут в глянцевых журналах — с элитными жилыми комплексами из стекла и бетона, фитнес-клубами за триста тысяч в месяц и швейцарами в золоченых ливреях. В старых Хамовниках. Той части района, что чудом уцелела под натиском риелторов и девелоперов. Здесь еще стояли доходные дома начала прошлого века — темно-красный кирпич, облупившаяся лепнина в виде осыпающихся амуров, узкие окна-бойницы и запах вековой сырости из подвалов, который не брал ни один осушитель воздуха.

Я припарковался у помойки, перегородив выезд чьему-то «Порше» с блатными номерами, и вошел в парадное. Внутри пахло кошками, мокрой штукатуркой и жареным луком с третьего этажа. Ее квартира находилась на четвертом. Лифта, разумеется, не было — в таких домах лифты не предусматривались проектом, а новые жильцы были не в состоянии их установить. Я поднимался пешком, держась за чугунные перила, стертые до блеска поколениями ладоней, и проклиная собственный возраст, образ жизни и вчерашнюю встречу с бетонной стеной. После знакомства с Райнером каждая ступенька отдавалась тупой болью в спине и прострелом в боку. Ребро, кажется, все-таки треснуло.

Дверь открылась до того, как я поднес палец к звонку. Старая, массивная, обитая дерматином, с тремя замками и глазком на уровне моего лба. Она распахнулась бесшумно, хотя петли должны были скрипеть как минимум со времен Брежнева.

— Заходи, Максик. Не топчись на пороге, сквозняк.

Голос был тот же — сладкий, как малиновый сироп, с фирменной хрипотцой заядлой курильщицы. Казалось, его обладательница только что выпила рюмку хорошего коньяка и выкурила полпачки сигарет без фильтра.

Я шагнул внутрь. Прихожая была заставлена книжными стеллажами до потолка. Книги громоздились повсюду — на полках, на полу, на старом венском стуле, который явно не использовался по назначению лет двадцать. Пахло типографской краской, пылью, сухими травами и чем-то еще — сладковатым, аптекарским, с едва уловимой ноткой гниющей плоти. Последний запах доносился из аквариума в углу гостиной, и я, наученный горьким опытом, предпочел в ту сторону даже не смотреть.

Лара сидела на кухне. Маленькая, сухая, с копной рыжих, неестественно ярких волос, собранных в небрежный пучок на затылке и заколотых чем-то похожим на вязальную спицу. На вид — лет сорок пять, может, чуть больше. Ухоженная, но без фанатизма. В простом домашнем платье и шерстяных носках крупной вязки. Но на самом деле ей было сильно за семьдесят — я знал точно, потому что однажды имел доступ к ее досье. А выглядела она так же, как десять лет назад, когда мы вместе запечатывали разбухшего мертвяка в Люберецком склепе. Ни морщинки лишней, ни седого волоса.

— Что-то эльфийское в крови, — пошутила она однажды, подмигнув. Но я знал, что никакие эльфы тут ни при чем. Просто Лара умела договариваться с силами, которые давали ей лишние годы жизни. С какими именно — она не уточняла, а я не спрашивал. В нашем мире такие вопросы считаются дурным тоном. И никто никогда не интересовался, какую цену она за это платила. Но что цена была — сомнений не возникало.

— Садись, — она кивнула на табурет, стоящий у окна так, чтобы держать в поле зрения и входную дверь, и кухонную арку. Профессиональная паранойя. — Кофе готов. Сварила, пока ты по лестнице ковылял. Слышала твои стоны за два пролета.

— Ты говорила, у тебя есть план, — я опустился на табурет, стараясь не застонать от боли в ребрах.

— План подождет. Сначала кофе. Я ради тебя, между прочим, достала зерна из личных запасов. Не то пойло, что ты у гнома хлещешь.

Я сел за стол. Маленькая кухня тонула в густом, желтоватом полумраке. Горела только лампа над плитой — старый советский плафон с дохлыми мухами внутри. На подоконнике сушились пучки трав, перевязанные суровой ниткой: шалфей, полынь, зверобой, еще что-то с темно-фиолетовыми соцветиями, названия которого я не знал. В углу стоял тот самый аквариум, подсвеченный мертвенно-голубым светом. Вместо рыбок там плавало что-то белесое, студенистое и пульсирующее, размером с человеческий кулак. Оно ритмично сокращалось и, кажется, росло. Я предпочел не вглядываться. В прошлый раз, когда я спросил Лару про содержимое аквариума, она ответила «это мой пенсионный фонд», и я понял, что дальнейшие расспросы опасны для психики.

Лара поставила передо мной чашку — тонкий фарфор с золотым ободком, явно антикварный. Кофе был черный как смоль, без сахара. Как надо.

— Ты его видел, — сказала она не вопрос, а утверждение, усаживаясь напротив с собственной чашкой.

— Видел.

— И?

— И чуть не сдох, — я отхлебнул кофе. Он обжигал и горчил ровно в той пропорции, которая возвращает к жизни. — Он меня впечатал в стену одним движением плеча. Я даже не успел понять, что произошло.

— Это заметно. У тебя фингал на пол-лица, и ты сидишь как человек, у которого переломаны все ребра.

Я машинально потрогал скулу. Она распухла, кожа натянулась и ныла тупой, горячей болью. До этого момента я даже не замечал — адреналин и злость работали как анестезия. Теперь, в тепле и относительной безопасности, боль возвращалась полным спектром.

— Райнер, — произнесла Лара, пробуя имя на вкус, словно дорогое вино. — Райнер Венский. Даже имя звучит как название болезни. Старая кровь. Очень старая. Ему минимум четыре века. Может, пять. Точнее не скажу, я по упырям не специалист.

— А кто специалист? — я оторвался от чашки.

— Был один. В Новгороде. Хороший мужик, грамотный. Вел реестр Старых по всей Восточной Европе. Но его съели пару лет назад

— Съели?

— Работа такая, — Лара пожала плечами, как будто речь шла о банальном производственном травматизме. — Он сунулся в гнездо без прикрытия, хотел взять образец крови для диссертации. Ну и взял. Только не он образец, а с него образец.

Она закурила. Сигарета была тонкая, дамская, ментоловая, но дымила как полноценный паровоз. Лара затянулась глубоко, по-мужски, и выпустила струйку дыма в потолок, где уже висело сизое облако.

— Я знала, что он в городе, — продолжила она, глядя в темноту за окном. — Еще неделю назад. Даже чуть раньше. Он прислал весточку. Официальную, через старые каналы. Знаешь, как это делается? Пергамент, сургучная печать, все дела. Ему нужна была встреча с руководством Инквизиции. Наши отказали.

— Почему?

— Потому что Старые не имеют права находиться в Москве без предварительного разрешения Совета. Таков Договор девяносто восьмого, подписанный кровью. Он приехал без разрешения, никого не предупредив. Значит, он вне закона. Формально.

— Тогда почему Инквизиция его не валит? — я поставил чашку на блюдце. — Они же могут. У них есть оперативники, есть арсеналы, есть лицензия на уничтожение.

Лара выпустила еще одну струйку дыма — длинную, тонкую, как змея.

— Хороший вопрос, Максик. Очень хороший. Я думаю, они боятся.

— Инквизиция? Боится?

Я не мог скрыть изумления. Инквизиция была главной силой в российском теневом мире. Орден Святого Креста, основанный еще при Петре, реформированный при Екатерине и переживший Советскую власть в глубоком подполье. Они держали нечисть в узде больше трехсот лет. У них было оружие, способное стирать в пыль целые гнезда, лучшие оперативники, архивы с информацией на каждую тварь в стране и ресурсы, сравнимые с бюджетом небольшого министерства. Они не боялись никого. До этого момента.

— Райнер — не просто Старый, — сказала Лара, понизив голос, хотя нас никто не мог услышать. — Он из Первого Круга. Ты понимаешь, что это значит?

Я промолчал. Но я понимал. Слишком хорошо понимал.

Отец Упырей — это не легенда и не страшилка для новичков. Это существо, которое старше большинства человеческих цивилизаций. Оно не умирает. Оно не говорит. Оно не выходит на контакт. Оно просто существует где-то в Карпатах, в пещерах под старыми замками, и создает себе подобных. Первый Круг — это его прямые «дети». Те, кого он обратил лично. Их можно пересчитать по пальцам, и каждый из них — ходячая катастрофа. Их не берет ни серебро, ни осина, ни освященная сталь. Обычные пули для них — как комариные укусы. Чтобы убить такого, нужен либо ядерный взрыв, либо магия такого уровня, до которого человечеству еще расти и расти. Либо...