Роберт Орловский – Охота на тени (страница 3)

Я вышел из машины. Под ногами захрустел гравий вперемешку с битым стеклом. Звук разносился по пустырю неестественно громко, отражался от стен разрушенных цехов и возвращался обратно искаженным эхом.

Фонарь на единственном уцелевшем столбе мигал. Раз. Два. Три. Потом гас на пару секунд и снова загорался. В рваном свете мелькнула чья-то тень. Высокая, неестественно прямая фигура стояла в проеме дальнего цеха — черный силуэт на фоне черного провала. Неподвижная, как статуя.

Я пошел вперед. Шаг. Еще шаг. Камешки хрустели под подошвами в ритме пульса. Воздух здесь был тяжелый, спертый, с характерным запахом старой крови и мокрого кирпича. К этому примешивалось что-то еще — сладковатое, приторное, тошнотворное. Так пахнут разлагающиеся тела, когда процесс уже пошел, но еще не достиг пика. Я знал этот запах слишком хорошо, чтобы ошибиться.

Фигура не двигалась. Только ветер шевелил полы длинного пальто.

— Ты пришел, — раздался голос из темноты. Глубокий, спокойный, почти ласковый. С таким тембром хорошо читать вслух классическую литературу или уговаривать жертву не сопротивляться.

— Ты меня позвал, — я старался говорить ровно, хотя сердце уже отбивало дробь где-то в горле.

Человек шагнул на свет. Или не человек.

Высокий — на голову выше меня, а я не маленький. Мужчина в идеально сидящем черном пальто из дорогой шерсти, явно сшитом на заказ. Белая рубашка без галстука, верхняя пуговица расстегнута небрежно, но продуманно. Лицо бледное до голубизны, аристократическое, с тонкими чертами, которые словно сошли с портрета кисти старых фламандцев. Длинные светлые волосы собраны в низкий хвост. Ему можно было дать лет тридцать пять. Или триста пятьдесят — если знать, куда смотреть. А я знал. Вокруг него воздух едва заметно подрагивал, как над раскаленным асфальтом в июльский полдень, хотя температура вокруг была плюс три.

— Мое имя Райнер, — сказал он, чуть наклонив голову в издевательски-вежливом поклоне. — Я знаю, кто ты, Максим Ветров. Я много о тебе слышал. Еще из Вены доносились слухи. Там твое имя знают.

— Взаимно, — соврал я, не моргнув глазом.

— Врешь, — его губы дрогнули в полуулыбке. — Ты обо мне не слышал ничего, и это очевидно. Иначе ты бы не пришел один. Я приехал в ваш город четыре дня назад. До этого жил в Вене. Знаешь Вену? Прекрасный город. Чистый, ухоженный, предсказуемый. Но там стало скучно. Слишком много правил, слишком много надзора. Там даже Старым приходится соблюдать этикет.

— А Москва, значит, повеселее.

Райнер улыбнулся шире. Улыбка вышла неприятная. Слишком много зубов. И все — ровные, белые, хищные.

— Москва — прекрасный город. Огромный. Хаотичный. Дерзкий. В нем двенадцать миллионов душ, и каждый день прибывают новые. Никто никого не знает, никто никого не ищет. В Вене мне приходилось охотиться осторожно, заметать следы, договариваться с местными кланами. Здесь же... — он развел руками, словно показывая невидимые богатства, — здесь можно не сдерживаться. Ваш город — это шведский стол, Максим Ветров. Только блюда сами ходят по улицам.

— Труп на Тверской — твоя работа?

— Моя, — он сказал это с той же интонацией, с какой художник признает свое полотно. — Пробный шар. Я хотел посмотреть, кто придет. Пришли твои менты, пришел ты. Это хорошо. Это значит, что в городе еще остались те, кто понимает правила игры. Я боялся, что Москва совсем одичала за последние сто лет.

— Ты убил человека, Райнер. Парня двадцати пяти лет. Человек — это не пробный шар.

— Человек — это еда, — он произнес это без злобы, скорее с легким недоумением, как объясняют прописную истину ребенку. — Или ты думаешь иначе? Ты сам ешь мясо. Ты носишь кожу. Чем я отличаюсь от тебя, кроме того, что нахожусь на вершине пищевой цепи, а ты — нет?

Я снял пистолет с предохранителя. Щелчок разнесся по пустому цеху гулким, металлическим эхом. Райнер даже не вздрогнул.

— Я думаю, что тебе стоит уехать обратно в Вену. Сегодня же.

Он посмотрел на пистолет так, как смотрят на детскую игрушку. С вежливым любопытством и тенью снисхождения.

— Ты действительно веришь, что серебро меня остановит? Я слышал звон этих пуль в твоем кармане за десять метров. Они звенят иначе, чем свинец. Выше тоном.

— Я верю, что боль останавливает всех.

— Боль — да, — он кивнул, словно оценил аргумент. — Тут ты прав. Но Старые умеют ее терпеть. Мы терпели ее веками. Горели на кострах — и восставали. Тонули в болотах — и выбирались. Нас резали серебром, топили в святой воде, закапывали в освященную землю. И мы все еще здесь. А твои коллеги — уже нет.

Он сделал шаг вперед. Камешки под его дорогими туфлями даже не хрустнули — он двигался с неестественной, текучей плавностью. Я не отступил. Еще шаг. Теперь нас разделяло метра три, и я чувствовал исходящий от него холод — сухой, могильный, пробирающий до костей через плащ и свитер.

— Я предлагаю сделку, Максим Ветров, — произнес Райнер почти интимным тоном. — Простую и элегантную. Я не трону тебя и твоих людей. Тех, кто тебе дорог. Я буду охотиться тихо. Раз в месяц, не больше. Бродяги, беглецы, нелегалы — те, кого никто не хватится. Никто не заметит. А ты закроешь глаза. Перестанешь меня искать. И мы разойдемся, как цивилизованные существа.

— Ты предлагаешь мне соучастие в убийствах. Ежемесячных.

— Я предлагаю тебе жизнь. И жизнь тех, кто тебе дорог. Взамен на молчание. По-моему, справедливый обмен.

В цеху стало тихо. Так тихо, что я слышал, как капли дождя барабанят по ржавой крыше где-то высоко над головой, как гудит ветер в разбитых окнах, как где-то далеко, на МКАДе, проносится одинокая фура. Тишина была плотной, как вода на глубине. Она давила на уши.

Я поднял пистолет. Двумя руками, как учили. Прицелился точно в лоб — в ту точку, где у нормальных людей сходятся брови. Райнер смотрел на меня не мигая. В его глазах не было страха. Только холодное любопытство и что-то похожее на разочарование.

— Знаешь, что я тебе отвечу? — спросил я. Палец лег на спусковой крючок.

— Догадываюсь. Но все равно разочарован.

Я выстрелил.

Грохот ударил по ушам, заметался между бетонных стен, испугав стаю голубей где-то под потолком. Пуля вошла ему точно между глаз — идеальное попадание. Голова Райнера дернулась назад, тело отбросило на спину. Он рухнул на бетонный пол с глухим стуком, ударился затылком и замер в неестественной позе. Дымок от выстрела еще висел в воздухе, пахло порохом и серебром.

Тишина. Секунда. Две. Пять.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки не дрожали — адреналин пока держал. Я стоял, не опуская пистолета, и смотрел на тело.

А потом он рассмеялся.

Смех был тихий, клокочущий, идущий будто из глубины колодца. Райнер поднялся. Медленно, плавно, как будто у него не было костей и позвоночника — одно сплошное движение, текучее и жуткое. Пулевое отверстие во лбу затягивалось прямо на глазах: серая, мертвая кожа сходилась, срасталась, словно глина под пальцами невидимого скульптора. Через десять секунд на лбу не осталось ни следа. Только капля крови скатилась по переносице, и он смахнул ее кончиком пальца — небрежно, как смахивают крошку со скатерти.

— Больно, — признал он с усмешкой, разглядывая кровь на пальце. — Честно говорю — больно. Ты молодец. Давно меня так не ранили. Но недостаточно.

Он дернул плечом — легкое, почти ленивое движение, — и мир вокруг меня взорвался болью.

Невидимая сила подхватила меня, как тряпичную куклу, и швырнула в стену. Спина встретилась с кирпичной кладкой с таким звуком, будто треснуло что-то внутри. Из легких выбило весь воздух, перед глазами заплясали искры, а рот наполнился медным привкусом крови. Пистолет отлетел куда-то в темноту, звякнув о бетон где-то слева. Я сполз по стене, пытаясь вдохнуть и не теряя сознания.

Райнер подошел ближе. Неспешно, засунув руки в карманы пальто. Наклонился надо мной — теперь его бледное лицо было прямо перед моим, так близко, что я чувствовал исходящий от него холод и запах. От него пахло старыми книгами, сырой землей и чем-то пряным — как из аптекарского шкафа.

— Я мог бы убить тебя сейчас, — прошептал он доверительно, почти нежно. — Осушить до дна, как того мальчика на Тверской. Но это было бы скучно. А я ненавижу скуку, поэтому и уехал из Вены. Ты еще пригодишься. Ты будешь моим посланием этому городу. Живым посланием. Живые свидетели куда эффективнее мертвых.

Он провел длинным, неестественно холодным пальцем по моей щеке. Кожа в месте прикосновения онемела, как после укола новокаина.

— Беги, Максим Ветров. Беги в свой город и всем расскажи, что ты видел сегодня. Пусть знают все — и твои менты, и твои гномы в пыльных лавках, и даже те твари, что прячутся в подвалах. Пусть знают: Старая кровь вернулась в Москву. И охота только начинается. Передай им, что Райнер Венский объявляет сезон открытым.

Он выпрямился, одернул лацканы пальто, поправил волосы — с тем же спокойствием, с каким поправляют галстук перед зеркалом. А потом исчез. Просто растаял в воздухе, как утренний туман, как не было. Только холод остался — и запах старых книг.

Я остался сидеть у стены, привалившись спиной к холодным кирпичам. В боку саднило — кажется, треснуло ребро. В голове шумело так, будто там включили промышленную центрифугу. Во рту стоял вкус крови — моей собственной. Я сплюнул на бетон. Темное пятно растеклось по цементной крошке.