Роберт Орловский – Охота на тени (страница 2)

За прилавком стоял мужик неопределенного возраста. То ли пятьдесят, то ли пятьсот. Низкорослый, кряжистый, с руками-кувалдами, которые не вязались с его ростом, и бородой, в которой могло затеряться мелкое животное. Гном. Настоящий. Из тех, что еще застали царя Гороха и помнили, как прокладывали подземные ходы под Кремлем.

— Ветров, — пробасил он вместо приветствия.

Голос походил на звук спускаемой воды в старом унитазе — низкий, булькающий, идущий откуда-то из глубин бочкообразной грудной клетки.

— Долго ты шёл.

— Пробки, — я стряхнул влагу с плаща и прикрыл за собой дверь.

— Врут твои пробки. Ты курил у машины минут десять. Я видел в окно. А потом еще пять минут пялился в телефон, как девица на выданье.

Гномы всегда всё знают. Бесит. У них есть какая-то врожденная способность подглядывать, подслушивать и делать правильные выводы. Говорят, это из-за того, что они живут в три раза дольше людей, а времени на наблюдения — вагон.

Его звали Кирш. Или Корш. Я так и не запомнил за пять лет знакомства, потому что он никогда не поправлял. На визитке, которую он однажды мне всучил, было написано просто «Мастер К. Консультации. Артефакты. Редкости». Он держал лавку древностей, которая официально торговала старыми монетами, царскими самоварами и значками Олимпиады-80, а неофициально — запрещенными артефактами, компроматом на всю московскую нечисть и ядами для «специфических целей». Ходячий компромат, опасный и незаменимый.

— Кофе будешь? — спросил он без особого желания, скорее соблюдая ритуал.

— Буду.

— Тогда свари сам. У меня лапы короткие, до турки не дотягиваюсь. Сам виноват, не надо было так высоко вешать полку.

Я прошел за прилавок, чувствуя себя почти как дома. Нашел турку — медную, с оловянным покрытием внутри, — насыпал порошок. Кофе здесь варили исключительно по-восточному. Густой, черный, как нефть, горький, с кардамоном и крошечной щепоткой соли. Единственное, что Кирш делал хорошо и с душой, — закупал правильные зерна у какого-то эфиопского поставщика.

Пока вода закипала, поднимаясь шапкой пены, я разглядывал витрину. Под мутноватым стеклом, на выцветшем бархате лежали клыки упырей (молочные, написано от руки), пара засушенных крыльев ночницы, похожих на обгорелый пергамент, и пузырек с мутной белесой жидкостью, напоминающей разбавленное молоко. На ценнике значилось: «Слезы баньши. Натурпродукт. Скидка 30%. Причина скидки: срок годности истекает в 1807 году». Юмор у Кирша был специфический.

— Бизнес идёт? — поинтересовался я, разливая кофе по крошечным чашечкам.

— Идёт, — проворчал Кирш, принимая свою порцию. — Туда идет. Обратно не возвращается. Ты зачем пришел, Ветров? Кофе пить и от дождя прятаться или по делу? Если просто отсидеться — имей совесть, плати за электричество.

— По делу.

— Я так и понял. У тебя на лице написано. Устал ждать, пока ты созреешь для признания.

— И что именно написано?

Кирш прищурился, отхлебнул кофе и, казалось, прочитал меня, как открытую книгу.

— «Я только что видел труп и сейчас влезу в такое дерьмо, из которого не вылезу даже с моими связями».

Я сделал глоток. Горечь обожгла язык, кардамон приятно согрел горло. Хорошо.

— Упырь на Тверской объявился, — сказал я, ставя чашку на блюдце. — Прямо посреди улицы. Как подарок под елку, только до Нового года еще далеко.

Кирш хмыкнул, погладил бороду, в которой, кажется, что-то шевельнулось.

— Молодой?

— Да. Неумеха. Тело бросил на виду, следы не убрал. Кровь выпил всю, до донышка, но проколы замаскировать не догадался.

— Глупый или наглый. Третьего не дано.

— Или его вели, — я посмотрел гному в глаза. — Или это послание.

Кирш задумался на секунду. В лавке повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов с кукушкой, которые всегда показывали без четверти три. Он отставил чашку и полез под прилавок, кряхтя и шурша. Вытащил оттуда толстую тетрадь в кожаном переплете, протертом до дыр. Страницы были исписаны мелким бисерным почерком, с вкраплениями схем и рунных вязей на полях.

— Я слышал кое-что, — сказал он, листая и облизывая палец. — Дня три назад. Может, четыре. Точное время гномы не фиксируют, нам без надобности. В город зашел кто-то новый. Не местный. Все наши, московские, на учёте стоят, я тебе ответственно заявляю. Своих я знаю наперечёт, от выводка Сабуровых до одинокой твари из Марьиной Рощи, которая по подвалам жмется. А этот — пришлый. Не знаю откуда, но слухи ходят скверные. Даже мои информаторы нервничают, а они, поверь, видели всякое.

— Какие именно? — я подался вперед, облокотившись на прилавок.

Кирш оторвался от тетради, захлопнул ее и посмотрел на меня маленькими глазками-бусинками цвета болотной тины. В них не было страха, но было что-то, отдаленно напоминающее тревогу. А тревога гнома — это диагноз всему городу.

— Говорят, он один из Старых. Не молодняк, не обращенный в прошлом веке. Один из тех, кто помнит времена до Романовых.

Я аккуратно, чтобы не расплескать, поставил чашку на прилавок. Кофе вдруг показался кислым и холодным, хотя был только что из турки.

— Старые в Москву не суются, — произнес я медленно, словно сам себя убеждал. — У них договор с Инквизицией. Еще с девяносто восьмого, после той бойни на Павелецкой.

— Значит, договор кто-то нарушил. Или решил, что он больше не действует.

— Старые не нарушают договоров. Они педантичны до тошноты. Для них слово — это магия в чистом виде.

— Тогда этот нарушил. Конкретно этот экземпляр. Может, изгой. Может, бешеный. Может, у него свои резоны, о которых мы не знаем.

Я замолчал, переваривая услышанное. Если в городе действительно появился Старый упырь — не рядовой кровосос, не обращенный шестерка, а настоящий Старый, из Первого Круга, — то труп на Тверской был не преступлением и не несчастным случаем. Он был объявлением. Манифестом. Заявкой на новую охотничью территорию. Приглашением к разговору на языке, который понимают все посвященные: «Смотрите, что я могу, и это только начало».

Мой телефон снова завибрировал, разорвав тишину лавки. На этот раз не звонок — сообщение. Без подписи, с незнакомого номера, который даже не определялся по базе. На экране высветилось всего несколько строк, но их хватило, чтобы воздух в комнате стал тяжелее:

«Двадцатый километр МКАД. Старая бойня. Приходи один. Если не придешь — завтра будет еще один труп. И это будет не ночью. Это будет в полдень, на Красной площади».

Я молча показал экран Киршу. Тот прочитал, пошевелил губами, словно пробуя слова на вкус, и пожевал бороду — верный признак крайней степени задумчивости.

— Пойдешь?

— Конечно.

— Дурак.

— Знаю, — я допил остывший кофе одним глотком, бросил на прилавок смятую купюру и двинулся к выходу. Железная дверь холодила пальцы.

У двери обернулся. Кирш смотрел на меня исподлобья, скрестив короткие руки на груди.

— Если не вернусь...

— Я в твоей квартире не прибираю, — перебил он грубовато, но в голосе скользнула едва уловимая хрипотца. — У меня лапы короткие для твоих антресолей. Да и ключа нет.

— Я просто хотел сказать: забери кофеварку. Она хорошая. Жалко, если пропадет.

Гном кивнул — коротко, по-деловому. Без сантиментов.

Я вышел в переулок и плотно прикрыл за собой дверь. Колокольчик звякнул последний раз. Дождь снова зарядил — теперь уже не морось, а настоящие косые струи, которые барабанили по карнизам и текли за шиворот. Над городом собирались тучи — темные, низкие, неестественно плотные, как будто кто-то накрыл Москву крышкой от гроба, придавив сверху свинцовым небом.

Старая бойня. Двадцатый километр. Один.

Звучало как приговор. Но идти все равно надо.

Я завел машину. Дворники заметались по стеклу, размазывая грязь. Фары выхватили из темноты струи дождя и чей-то силуэт в арке, который тут же исчез, стоило моргнуть.

Я выехал в ночь. Впереди горели огни МКАДа, похожие на ожерелье на шее мертвеца.

Глава 3.

Старая бойня встретила меня тишиной. Не спокойной, не умиротворенной, а той особенной, ватной тишиной, какая бывает только в местах, пропитанных чужой смертью.

Когда-то здесь резали скот. Сотни, тысячи голов в день — быки, свиньи, овцы. Их мычание, визг и хрипы въелись в эти кирпичные стены, кажется, на молекулярном уровне. Потом Союз развалился, бойню закрыли за нерентабельностью, и место начало гнить. Медленно, неотвратимо. Кирпичные корпуса рассыпались, как гнилые зубы. Окна выбили — сначала бомжи, потом ветер, потом само время. Стены покрылись слоями граффити — от корявых «здесь был Вася» до вполне сносных рисунков, изображающих оскаленные черепа. Местные обходили бойню стороной, причем инстинктивно, даже не зная истории. Даже бомжи здесь не ночевали, предпочитая теплотрассы и вентиляционные шахты. Инстинкт самосохранения — штука сильная. Даже у тех, кто пропивает последние мозги вместе с литром «Боярышника».

Я остановил машину у ворот. Фары выхватили из темноты ржавые железные створки, покосившиеся и разбухшие от влаги. Они были приоткрыты ровно настолько, чтобы человек мог протиснуться боком. Сантиметров сорок, не больше. Приглашение. Или ловушка. В нашем деле это, как правило, синонимы.

Из бардачка я достал ствол. Обычный «Макаров», видавший виды — рукоять потерта, воронение местами сошло, но механика работала как часы. Никакой магии. Зато серебряные пули в обойме были самыми настоящими — освященные по полному чину в Храме на Берсеневке, с вкраплениями соли Мертвого моря и чесночной вытяжки. Против молодых упырей — самое то. Против Старых... ну, хотя бы не как дробинки для слона. Хотя бы отвлечет.