Роберт Орловский – Охота на тени (страница 1)
Роберт Орловский
Охота на тени
Глава 1.
Труп лежал прямо посреди Тверской.
Ну, не совсем посреди. Чуть правее, у входа в старую арку, туда, где днем крутят шаурму, а ночью скапливается густая, как деготь, темнота. Но для такого случая это считалось центральной улицей города. Не по окраинам же ему валяться, в конце концов.
Дождь моросил уже полчаса. Мелкий, противный, ноябрьский — не капли, а какая-то ледяная взвесь, оседающая на воротнике и проникающая за шиворот. Он заливал асфальт, превращал свет фар в мутные, дрожащие разводы и делал мою сигарету мокрой уже на третьей затяжке. Вкуса табака не было, только вода и фильтр.
Вокруг тела уже выставили оцепление. Желтая лента хлопала на ветру, словно пыталась что-то сказать. Полицейские мялись у машин, пряча носы в воротники форменных курток, делали вид, что работают. На самом деле ждали меня. Точнее, ждали того, кого принято вызывать по странным протоколам, которые не подшиваются в обычные папки.
— Ветров, — кивнул капитан Смолин, едва я нырнул под ленту.
Мы с ним пересекались раз в месяц. Чаще ему не хотелось. Мне, впрочем, тоже. Смолин был из тех ментов, кто до пенсии мечтает, чтобы чертовщина обходила его участок стороной, но каждый раз обламывается. У него было серое, плохо выбритое лицо и красные прожилки в глазах — следствие хронического недосыпа и профессионального стресса, смешанного с дешевым виски.
Я кинул мокрый бычок прямо в лужу, и он зашипел, умирая, а сам присел на корточки у трупа.
Парень. Лет двадцать пять, максимум. Одет дорого, но с той безвкусицей, которая кричит о деньгах, не подкрепленных воспитанием. Кожаная куртка-пилот с блестящими клепками, золотая цепь на бычьей шее толщиной с мизинец. Глаза открыты и смотрят прямо в низкое, разбухшее от дождя небо. Лицо искажено такой гримасой животного, всепоглощающего ужаса, что даже мне стало не по себе. Рот перекошен, мышцы сведены судорогой, будто перед смертью он пытался закричать, но звук украли прямо с губ. А я, поверь, видел всякое.
— Что скажешь? — Смолин навис над плечом, стараясь держаться так, чтобы не видеть лица мертвого, но быть в курсе.
— Скажу, что он мертвый, — я медленно выдохнул белый пар.
— Очень смешно, мать твою. Я серьезно.
— Я тоже. Но если хочешь деталей, принеси кофе. Без сахара.
Я не стал дожидаться ответа. Провел раскрытой ладонью над телом, не касаясь кожи. С расстояния в пять сантиметров воздух изменился. Ладонь кольнуло холодом. Не уличным, не ноябрьским — тот был мокрым и пронизывающим. Этот холод был сухим, эманационным. Потусторонним. Такой холод бывает только в одном случае: когда из оболочки выкачали не только жизнь, но и саму ауру, оставив только биохимический мусор. Мои подушечки пальцев слегка онемели.
— Его не ножом, — сказал я, поднимаясь и отряхивая с плаща невидимую грязь. — И не пулей. У него всю кровь выпили. Подчистую. Даже ту, что в капиллярах. Сейчас он суше мумии, просто пока не начал разлагаться и держит форму.
Смолин поморщился так, будто ему под нос сунули протухшую рыбу. Он ненавидел, когда я говорил такие вещи спокойно, буднично, словно это курс физики для седьмого класса. Но каждый раз, скрипя зубами, вызывал именно меня.
— Следов укусов нет, — возразил он с надеждой, цепляясь за рациональное. — Мои ребята все осмотрели, шею в первую очередь.
— А ты хорошо искал?
Я наклонился, аккуратно, двумя пальцами, повернул голову трупа набок. Кожа под пальцами казалась резиновой и неестественно холодной. Под левым ухом, у самой линии роста волос, куда не догадываются смотреть медэксперты-обыватели, виднелись два крошечных прокола. Аккуратные. Почти незаметные. Словно кто-то профессиональной иглой для пирсинга воткнул туда пару спиц и вытянул всё до донышка. Вокруг ранок кожа была слегка обесцвечена — типичный след антикоагулянта в слюне.
— Упырь работал, — констатировал я, выпрямляясь. — Молодой. Неопытный. Наглый. Поэтому так грубо.
— Почему грубо? — Смолин искренне не понимал. — Все чисто, даже крови нет.
— Потому и грубо, что оставил труп на Тверской.
Я снова полез в карман за сигаретами, хотя понимал, что они уже сырые насквозь.
— Если бы работал профи, мы бы вообще ничего не нашли. Даже запаха. Упыри со стажем умеют убирать за собой так, что позавидует любой чистильщик спецслужб. А этот... этот либо тупой до безобразия, либо специально оставил нам подарочек. Хотел, чтобы его заметили. Бросил вызов или приглашение на казнь.
— Зачем?
— Вот это я и собираюсь выяснить. Если, конечно, ты перестанешь дышать мне в затылок.
В кармане завибрировал телефон. Резкая трель разрезала монотонный шум дождя и вой сирен. Номер был незнакомый, но какая-то интуитивная память заставила меня напрячься еще до того, как я принял вызов. Я отошел на пару шагов в тень арки, подальше от чужих ушей.
— Ветров слушает.
— Привет, Максик.
Голос был сладкий, как патока, и с хрипотцой, как гравий на дне бокала. Такой голос обычно предвещал проблемы. Большие, нелепые и кровавые проблемы. Он звучал одновременно сексуально и угрожающе, как шипение змеи в темной спальне.
— Кто это? — спросил я, хотя в глубине сознания ответ уже замигал красной лампой.
— Ты меня не помнишь? Ай-яй-яй, Максик. Я обиделась. Десять лет назад мы вместе одного разбухшего мертвяка в Люберцах упаковывали. Помнишь, на старом кладбище, где склеп провалился? Ты еще тогда мне обещал перезвонить и пропал.
В голове что-то щелкнуло, собирая пазл из запаха сырой земли, женского смеха и блеска клинка в лунном свете.
— Лара?
— Она самая, — довольно мурлыкнула трубка. — Слушай сюда, Максик, и не перебивай. Ты сейчас на Тверской стоишь, под дождем мокнешь и на трупик смотришь. Правильно?
Я промолчал. По спине прошел тот самый холод. Она знала, где я. Возможно, даже видела меня.
— Не ищи там ничего, — в голосе Лары исчезла игривость, осталась только сталь. — Это не твой уровень. Это вообще за гранью твоего допуска.
— А чей? — я старался говорить ровно.
— Вообще ничей. Забудь про это дело. Скажи своим ментам, что передозировка или сердечный приступ, и вали домой пить чай. С ромашкой. Успокаивает нервы.
— Я не пью чай.
— Жаль. Тогда засунь свое любопытство в задницу и просто уйди. Иначе в этом месяце у Смолина будет два таких трупа. И твой будет выглядеть куда хуже.
В трубке раздались короткие, злые гудки.
Я еще пару секунд стоял, прижимая телефон к уху, хотя там уже молчало. Смолин всё еще топтался рядом, кутаясь в форменную куртку. Он слышал обрывки разговора и теперь смотрел на меня с тем собачьим беспокойством, которое бывает у людей, чувствующих приближение бури.
— Проблемы, Ветров?
— Пока нет, — соврал я, убирая телефон. — Но скоро будут. Всем нам.
Я еще раз взглянул на труп. Двадцать пять лет. Золотая цепь. Кожаная куртка. И два крошечных прокола, за которые уже уцепились чьи-то длинные когти.
Если Лара сказала забыть — значит, я вляпался во что-то серьезное. В то, что пугает даже таких, как она. А Лара была старой, очень старой тварью в теле роковой брюнетки.
А серьезные вещи я забывать не умел.
Дождь усилился, барабаня по капотам машин и железным козырькам подъездов. Тверская становилась всё мрачнее, светофоры расплывались в красные лужи на асфальте. Где-то в подворотне завыла сигнализация. А может, и не сигнализация — уж больно надрывным и гортанным был вой.
В этом городе никогда не угадаешь.
Я затушил сигарету о мокрую подошву ботинка, чувствуя, как промозглая сырость пробирается в кости, и пошел к машине. Надо было найти сухое место, подумать и понять, какую именно дверь в ад я сегодня приоткрыл.
Работа только началась.
Глава 2.
Машину я оставил за два квартала от нужного места. Не из конспирации. Просто на Сухаревке вечно не припарковаться. Весь район забит старыми «Мерседесами» с блатными номерами и ржавыми «Газелями», которые, кажется, приросли к бордюрам еще в девяностых. Пришлось втискивать свой неприметный серый седан между мусорными баками и чьим-то мотоциклом, накрытым брезентом.
Дождь кончился. В смысле — перестал падать отвесно. Теперь он просто висел в воздухе противной водяной пылью, оседая на ресницах и заставляя щуриться. Фонари горели через один, и от этого тротуар казался полосатым, как шкура зебры. Тени плясали на кирпичных стенах старых доходных домов, и половина этих теней принадлежала отнюдь не людям. Я научился различать их еще в начале карьеры: у человеческой тени края размытые, живые. У нечисти — острые, как лезвие, даже если источник света колеблется на ветру.
Нужный мне переулок прятался за бывшим гастрономом. В моем детстве здесь продавали «Докторскую» колбасу по талонам, а теперь круглосуточный алкомаркет «Тёмное&Светлое» слепил глаза кислотной вывеской. Но местные по старой памяти называли это место «У Семёныча». Хотя никакого Семёныча там уже лет пятнадцать не было — уехал в Израиль, оставив после себя только прозвище да пару крыс в подсобке.
Зато был другой завсегдатай. Куда более древний.
Я свернул в арку, прошел мимо переполненных баков, из которых несло прокисшим пивом, и толкнул железную дверь без вывески. Табличка «Закрыто» висела на одном гвозде и никогда не переворачивалась. Звякнул колокольчик — старый, бронзовый, с трещинкой, из-за которой звук получался не мелодичным, а каким-то надтреснутым. В нос тут же ударил запах — густая смесь сушеных трав, вековой книжной пыли и старой крови. Последней здесь всегда хватало, и она въелась в деревянные половицы так, что не брал ни один чистящий состав. Даже магический.