Роберт Майкл Гейтс – Секретный проект. Исчерпывающая инсайдерская история пяти президентов и того, как они вели холодную войну (страница 5)
Другим ведущим элементом Управления был Разведывательный директорат (DI), домашний аналитический отдел. Отдел, в котором работали ученые и специалисты всех дисциплин, от точных до общественных наук, опирался на традиции Исследовательско-аналитического отдела Управления стратегических служб, наиболее успешной части этой организации военного времени.
Аналитики ЦРУ собирали информацию от шпионов, посольств, мировой прессы и спутников, интегрировали ее и информировали президента и конгресс о том, что происходит по всему миру. И они делали это лучше, чем кто-либо другой на земле. В прогнозировании намерений иностранных правительств или того, сколько ракет будет у Советского Союза через пять лет, их послужной список был неоднозначным, в нем имелись как впечатляющие успехи (например, война на Ближнем Востоке 1967 года), так и эпические провалы (наращивание советской ракетной мощи в 1960-х годах). Но провалы еще не были общепризнаны, и существовало чувство превосходства не только над другими разведывательными службами, но и над самими политиками, большинство из которых считались выскочками. Тем не менее ЦРУ действительно обладало непревзойденной способностью описывать существующие военные возможности и технические характеристики оружия, а также собирать и предоставлять (в понятной и пригодной для практического применения форме) огромные объемы информации, и притом без оглядки на ведомственные программы или необходимость отстаивания определенной политики. Аналитики часто привносили свои собственные пристрастия – в особенности умонастроения, оппонирующие практически любому мнению или предложению министерства обороны, – но все же они представляли президенту жизненно важную, независимую точку зрения. И более того, в бюрократическом плане они, как никакая другая часть правительства, служили лично ему. Тем не менее Никсон и Киссинджер чаще всего этим преимуществом пренебрегали.
В 1969 году сотрудники секретной службы и аналитики мало общались друг с другом, за исключением самого высокого уровня. Я, молодой аналитик по СССР, как и мои коллеги, имел одну точку контакта в Отделе советского блока секретной службы, офицера низшего звена, ответственного за обработку входящих отчетов с мест и распространение их среди серого люда, в том числе и нас.
Последствия этой бюрократической Берлинской стены в то время были минимальными только потому, что благодаря чрезмерному рвению Энглтона и сотрудников его контрразведки в тот период советских агентов внутри СССР, достойных этого названия, у нас было очень мало. По мере ослабления в Управлении власти Энглтона уровень его подозрительности и, возможно, даже паранойи рос. После того как директором центральной разведки стал Джеймс Шлезингер, у него возникла серьезная обеспокоенность по поводу Энглтона, он не знал, что с ним делать. Шлезингер попросил одного из своих специальных помощников, Сэма Хоскинсона, моего друга, поговорить с Энглтоном и выяснить, что происходит, в том числе об отношениях с израильтянами, которые оставались под контролем Энглтона. Много лет спустя Хоскинсон рассказал мне, как зашел для этого разговора в кабинет Энглтона и обнаружил его сидящим за столом, с опущенными жалюзи и единственной горящей настольной лампой. Он курил одну сигарету за другой. По словам Хоскинсона, в течение сорока пяти минут Энглтон длинно и запутанно излагал объяснение советского заговора, завершив заявлением о том, что Шлезингер (директор ЦРУ) был одним из «них». Заплутавший в этой византийской истории Хоскинсон испытал шок и сказал Энглтону, что вынужден передать его слова Шлезингеру. Тут, как вспоминает Сэм, Энглтон на него посмотрел и просто сказал: «Ну, тогда ты тоже наверняка один из них».
Энглтон к концу карьеры превратился в карикатуру на контрразведчика, настолько, что его личность и поведение стали препятствием для серьезного рассмотрения вполне реальной проблемы определения того, проникнуто ли ЦРУ или правительство США иностранной разведкой или завербованный нами шпион настоящий, а его информация истинная. При Энглтоне подозрения, в конце концов, зашли слишком далеко, но, когда он ушел, в ответ на него и его методы бюрократический маятник качнулся слишком далеко в другую сторону. В 1980-х годах ЦРУ заплатило высокую цену за то, что после его ухода не воспринимало контрразведку достаточно серьезно.
Мы в ЦРУ очень много работали, но и веселились тоже. Мы собирали забавные отчеты для досье «Великие моменты в разведке» – такие, например, как доклад о ситуации в Камбодже от главнокомандующего Тихоокеанским флотом председателю Объединенного комитета начальников штабов, в котором говорилось: «Ситуация проясняется – хотя все еще не слишком хорошо, но и не слишком плохо». Или отчет из Ирана за 1968 год, где подробно описывается успех советского премьера Алексея Косыгина на государственном обеде в ласкании внутренней поверхности бедер жены иранского генерал-губернатора и ее соответствующий «иранский танец рук, головы и груди». Или записка из Оперативного центра Управления, описывающая движение камбоджийских войск к реке Бассак как движение «в сторону Бассака». Мы, как и президент, которому мы служили, могли быть в изоляции и даже в осаде, но тогда мы этого не знали, а если бы и знали, то с нашим уровнем высокомерия нас бы это не волновало. Это было затишье перед бурей расследований.
ЦРУ в 1969 году еще не было травмировано множеством расследований, которые выявили неудачные или непродуманные операции, почти все они по приказу президента. Большинство из нас тогда имели лишь поверхностное представление – в основном из журнала «Рампартс» – о причастности Управления к деятельности американских учреждений или в сборе информации об американцах. Это было еще впереди.
Мы были в конце эпохи, и даже не знали об этом.
К счастью, у другой сверхдержавы были свои проблемы. Вашингтону для достижения внутренних целей и в рамках союзнической политики было необходимо наладить более тесное взаимопонимание с СССР. Прежде всего, к 1969 году обострилась проблема Кремля с Китаем.
По мере ухудшения политических отношений начались и стали учащаться мелкие пограничные столкновения. В начале 1969 года ЦРУ узнало, что китайцы были особенно оскорблены агрессивным патрулированием отряда во главе с советским лейтенантом пограничной охраны, которого китайцы считали очень назойливым. ЦРУ узнало из нескольких источников, что в какой-то момент несколько китайских солдат выстроились на берегу реки Уссури, повернулись спиной к советским солдатам на противоположном берегу, сняли штаны и «показали задницу» Советам. В следующий раз, когда это произошло, советские солдаты оказались наготове, и, когда китайцы показали им задницу, вынули фотографии Мао, так что жест китайцев оказался адресованным их лидеру. Впредь подобного не повторялось.
Ситуация достигла апогея 2 марта 1969 года, когда около трехсот китайских солдат устроили засаду на патруль «настойчивого» лейтенанта на острове Даманский (на китайских картах Ченпао) в русле реки Уссури и убили десятки советских пограничников. 15 марта Советы ответили китайцам яростной контратакой на остров с задействованием как бронетехники, так и артиллерии. Результаты битвы были ясно видны с наших спутников. Один из дешифровщиков фотоснимков рассказал нам, что после битвы китайская сторона реки была настолько изрыта советской артиллерией, что напоминала «лунный пейзаж». Советы, доказав свое, покинули остров, и китайцы восстановили контроль над ним.
Самым ценным аспектом соперничества с Китаем и пограничных столкновений в 1969 году был импульс, который дал китайским лидерам возможность обратиться к Соединенным Штатам. Вскоре были предприняты первые шаги, которые в 1971 году привели к исторической дипломатической революции – примирению между Соединенными Штатами и Китаем.
После двух лет игры с Никсоном Москва внезапно оказалась в проигрыше и в невыгодном положении. Советские лидеры просто не могли позволить Соединенным Штатам и Китаю развивать отношения, независимые и враждебные Советскому Союзу. А поскольку примирение с Мао было исключено, Советы также оказались вынуждены обратиться к Вашингтону за новым типом отношений.
Это был необычайный поворот в стратегическом уравнении. Никсон осуществил стратегический переворот исторического масштаба таким образом, что он значительно укрепил американскую позицию в мире и резко осложнил советскую позицию именно там, где они чувствовали себя наиболее уязвимыми – и где они с 1969 года надеялись на помощь США. Для Москвы это был кошмар, ставший реальностью.
Вторым мотивом советского интереса к улучшению отношений с Западом было плачевное состояние советской экономики. То, что у Советов возникли серьезные экономические проблемы, не было новостью ни для кого. С конца 1950-х годов ЦРУ документировало хроническую и растущую экономическую слабость Советского Союза, а также его растущую военную мощь.
В конце 1960-х годов в Вашингтоне не было никаких дебатов по поводу оценок ЦРУ советской экономики. ЦРУ предоставляло политикам и общественности в целом точную картину тенденций в советской экономике и ее серьезных слабостей. И каждый президент, начиная с Джонсона, основывал свою политику и отношение к СССР, по крайней мере отчасти, на убеждении, что это была страна, переживающая все большие экономические трудности, а позднее и кризис.