Роберт Майкл Гейтс – Секретный проект. Исчерпывающая инсайдерская история пяти президентов и того, как они вели холодную войну (страница 11)

Но только до 18 декабря 1974 года. В этот день журналист-расследователь Сеймур Херш позвонил Колби, чтобы сообщить ему, что он раскрыл операцию «Хаос» – деятельность по наблюдению, проводимую ЦРУ против антивоенных активистов. Попытки Колби объяснить в конечном итоге подтвердили часть того, что узнал Херш, и поэтому не остановили и не смягчили статью на первой полосе «Нью-Йорк таймс» от 22 декабря. Произошел взрыв возмущения прессы и политиков.

15 января 1975 года состоялось первое слушание конгресса по «семейным драгоценностям», совместное слушание подкомитетов по разведке сенатских комитетов по вооруженным силам и ассигнованиям. Когда была обнародована стенограмма слушания, разразилась новая буря и возникло глубокое подозрение, что все еще существуют важные нарушения, которые держатся в секрете. 21 января сенат проголосовал за создание Специального комитета по изучению правительственных операций в разведывательной деятельности, и председателем был назначен сенатор Фрэнк Черч. После сообщения Дэниела Шорра о предполагаемой причастности ЦРУ к заказным убийствам в «Вечерних новостях Си-би-эс» от 28 февраля, то, что было тирадой против ЦРУ, превратилось в истерию.

1975 год был худшим годом в истории ЦРУ. В течение года, когда Южный Вьетнам был завоеван Севером, красные кхмеры захватили Камбоджу, произошла революция в Португалии и гражданская война в Анголе, куда отправили воевать десятки тысяч кубинцев, «Маягуэс», ОСВ, кризис с Турцией и многое другое, старших офицеров ЦРУ привлекли к множеству расследований. Колби постоянно давал показания, часто по несколько раз в неделю, перед целым рядом комитетов конгресса практически по всей истории ЦРУ.

В конце расследований у ЦРУ осталось мало секретов, кроме имен источников и некоторых технических возможностей сбора информации. Конечно, секретов в его оперативной деятельности было мало. И когда к концу года расследования были завершены или свернуты, выводы комитета Черча оказались недалеки от того, о чем Колби сообщил в начале года. И комитет Черча, и комитет Пайка вынуждены были признать, что ЦРУ не действовало независимо, как «буйный слон», что фактически оно было оперативным подразделением президентов, а его злодеяния – пусть реальные и порой вопиющие – гораздо менее ужасны, чем живописала риторика конгрессменов или предрекали новостные сообщения в начале года.

К сожалению, налицо определенная закономерность. Любое обвинение в адрес ЦРУ автоматически становилось правдоподобным, каким бы надуманным оно ни было, и всегда годилось для заголовка журналисту, законодателю или даже случайному мошеннику. Но когда конгрессмены, представители исполнительной власти или судебные следователи устанавливали факты по большинству обвинений, те оказывались либо гораздо менее злостными, либо свидетельствовали о невиновности в совершении правонарушений. Однако каким-то образом более взвешенный отчет или оправдание так и не получили широкого распространения. Так же как и полные окончательные выводы комитета Черча.

С убийством в декабре 1975 года Ричарда Уэлча, главы резидентуры ЦРУ в Афинах, и пробудившимся осознанием того, что Советский Союз все еще существует, а мир по-прежнему враждебен, пришло понимание того, что секретная разведывательная служба – и секреты – все еще необходимы. Тем не менее, несмотря на то что шумиха улеглась, статус и роль ЦРУ изменились навсегда. Если во многих своих ненадлежащих действиях ЦРУ выступало агентом президента, то способом контролировать ЦРУ было ослабление доселе почти абсолютного контроля президента над Управлением. И это могло быть сделано с помощью гораздо более агрессивного механизма надзора конгресса, в котором доминировали бы не старые львы конгресса, защищающие ЦРУ, а постоянные комитеты, представляющие весь политический спектр, которые рассматривали бы не только бюджеты, но и весь спектр деятельности агентства – от анализа до тайных операций. Отнимая у президента гибкость, полномочия и власть в других областях внешней политики, конгресс также отнимал у него уникальную власть над ЦРУ.

В течение и после 1975 года ЦРУ неуклонно переходило от своих исключительных отношений с президентом к позиции, примерно равноудаленной от конгресса и президента, – ответственное и подотчетное обоим, не желая действовать по запросу президента без разрешения конгресса. И после 1975 года большинство старших профессиональных кадровых офицеров ЦРУ приняли эту реальность и сделали все возможное, чтобы служить двум господам, как бы неловко это ни было.

Пережив чистку Шлезингера в 1973 году и многочисленные изменения, которые Колби ввел в 1973–1974 годах, люди в ЦРУ провели год в публичном чистилище. До 1975 года мы все говорили себе, что мы уникальны по своим навыкам, по качеству наших сотрудников и нашей работы, а также по нашему бюрократическому статусу в Вашингтоне и за рубежом. Если у людей «со стороны» и было какое-то представление о ЦРУ, то как о месте силы и тайны, и нигде в мире не падал ни один лист, о котором ЦРУ не знало или не было причиной его падения. В 1975 году эти иллюзии развеялись. Наша гордость, пусть и основанная на вымысле, получила удар, от которого мы так и не оправились. Вечером мы все приходили домой к своим женам и детям, которые смотрели новости о пистолетах с отравленными дротиками, покушениях на убийство и других гнусных действиях, и спрашивали себя, хотят ли они, чтобы супруг, отец или мать там работали. Некоторые коллеги отдалились от своих детей-студентов, которые не могли понять, как родитель может работать в таком месте, как ЦРУ. В стенах Управления царила горечь, поскольку аналитики и другие сотрудники жаловались на то, что секретная служба навлекает на Управление дурную славу.

В Белом доме и ЦРУ Колби и его сотрудничество со следствием подверглись серьезной критике. В кругах ЦРУ Колби и по сей день остается противоречивой фигурой, особенно из-за его разоблачений конгрессу и его, по крайней мере, косвенной роли в последующих юридических трудностях Дика Хелмса, а также из-за заявления об отказе оспаривать обвинение том, что он не дал полных показаний о чилийских операциях ЦРУ перед Сенатским комитетом. Я познакомился с Колби только после того, как он стал директором и стал еженедельно встречаться с офицерами национальной разведки для обсуждения оценок и глобальных событий. Выглядел он как типичный учитель: зачесанные назад волосы, очки в прозрачной пластиковой оправе, вдумчивый и сдержанный, постоянно вертел в руках пару желтых карандашей. Он был дружелюбен и вежлив. Однажды меня с другими младшими офицерам попросили с ним пообедать и поделиться мыслями об Управлении и его руководстве. Мне показалось, что он открыт для новых идей и подходов.

И тогда и сейчас я видел Колби как директора по реформам – готового изнутри внести изменения, чтобы ЦРУ лучше справлялось со своей работой, и как человека, который раньше других понял, что после Никсона и Уотергейта роль ЦРУ уже не будет прежней. Столкнувшись с расследованиями, он был очень одинок. Белый дом – в особенности Киссинджер и Скоукрофт – последовательно критиковали его готовность уступить требованиям конгресса о предоставлении информации, хотя я убежден, что они никогда бы не смогли убедить Форда всего через несколько месяцев после отставки Никсона спровоцировать конституционный кризис, чтобы не дать конгрессу получить документы ЦРУ. Белый дом и люди в Управлении критиковали Колби за подготовку «семейных драгоценностей», забыв, что отчитываться сотрудникам приказал Шлезингер. Колби допустил несколько тактических ошибок – например, принес «показать и рассказать» на Капитолийский холм пистолет с дротиками для введения яда, – но я считаю, что в 1975 году ему ничего другого не оставалось, кроме как сотрудничать.

У Колби было не так много союзников среди отставников Управления и старших офицеров оперативного директората, особенно после того, как с трудностями столкнулся Хелмс. Многие считали, что Колби пожертвовал своим бывшим коллегой и покровителем. И многие считали, что его сотрудничество со следователями разрушало Управление. Возможно, именно потому, что я исполнял обязанности директора ЦРУ в самый напряженный период расследований «Иранконтрас», я сочувствую Колби в 1975 году. Никто не знает, выжило бы ЦРУ, займи он гораздо более жесткую позицию и сопротивляйся. Я считаю, что президент Форд не поддержал бы такой курс достаточной степени – вплоть до конституционного противостояния – и в конечном итоге был бы вынужден уступить конгрессу либо политически, либо юридически, и, по моему мнению, препятствование расследованиям было бы бесполезным и обошлось бы ЦРУ очень дорого. Силы, с которыми столкнулся Колби, – новый и другой вид конгресса, возбужденная пресса, общественное возмущение и слабый президент – были непреодолимыми. Его заслуга в том, что независимо от того, осознавал он все это тогда или нет, ему в конечном счете удалось умиротворить эти силы или приспособиться к ним так, что эффективность ЦРУ как разведывательной службы удалось сохранить, даже несмотря на то, что теперь она находится под совместным управлением президента и конгресса.