Роберт Майкл Гейтс – Секретный проект. Исчерпывающая инсайдерская история пяти президентов и того, как они вели холодную войну (страница 13)
Тем летом ФНЛА и УНИТА – теперь с помощью материально-технической поддержки США, Китая и Южной Африки и несколькими тысячами южноафриканских солдат – перешли в наступление и двинулись к столице, Луанде. В этот момент МПЛА снова обратилась к Москве с просьбой о дополнительной помощи. Советы сказали Нето обратиться к Кастро. В начале августа он так и поступил, и Кастро быстро дал согласие, вскоре последовала необычайно хорошо скоординированная советско-кубинская переброска войск по воздуху и морю (с Кубы) и оборудования для них (из СССР). В самом деле, это было крупнейшее советское развертывание войск и материальных средств в стране, не входившей в Варшавский договор, которое мы видели до того времени. К ноябрю в Анголе находилось около 4000 кубинских солдат, а сам Кастро позже признал, что к концу 1976 года в Анголе находилось около 36 000 кубинцев. ЦРУ подсчитало, что к февралю 1976 года Советы отправили 38 000 тонн припасов и оружия на сумму около 300 миллионов долларов. Имеющиеся данные довольно убедительно свидетельствуют о том, что Советы не так уж неохотно, как впоследствии утверждали, вмешивались в дела Анголы – просто они были умны.
Наблюдая за советским и кубинским наращиванием сил осенью 1975 года и неудачами, которые в ноябре потерпели ФНЛА и УНИТА, администрация Форда запросила у ЦРУ новый вариант документа. Управление ответило альтернативными программами на разных уровнях финансирования. Было одобрено еще около 30 миллионов долларов военной и другой поддержки Холдена Роберто и Савимби. Резервные фонды Управления не могли обеспечить такое финансирование, и Колби обратился в конгресс за дополнительными деньгами.
Попытки директора ЦРУ получить больше денег вызвали противодействие в конгрессе и критику, что мы ввязываемся в новый Вьетнам. Вся операция в Анголе была передана журналисту-расследователю Сеймуру Хершу из «Нью-Йорк таймс» и 13 декабря была опубликована в статье на первой полосе. Что, вместе с просьбой Колби о дополнительных деньгах, побудило сенатора Дика Кларка внести поправку о прекращении всей тайной помощи любой фракции в Анголе. 19 декабря сенат его поправку принял. 9 февраля 1976 года крайне возмущенный президент подписал поправку Кларка, 9 февраля 1976 года ставшую законом.
Таким образом, участие США в ангольском конфликте прекратилось на десятилетие, после того как было потрачено около 30 миллионов долларов – максимум одна десятая предполагаемых советских расходов на тот момент. Когда кубинские войска хлынули в Анголу, а помощь США прекратилась, ФНЛА Холдена Роберто рухнула, южноафриканцы отступили, а УНИТА Савимби пришлось вернуться в леса своей родной провинции на юго-востоке Анголы.
Как позже писал Аркадий Шевченко, самый высокопоставленный советский перебежчик в Соединенные Штаты, советские лидеры были в восторге от этого бесславного завершения американского присутствия в Анголе. В следующий раз, когда представилась возможность, в Эфиопии, Советы не колеблясь, сами взяли на себя инициативу, независимо от того, насколько это было провокационно, и привели с собой кубинцев. Советские лидеры, похоже, не возражали против того, что с каждым таким шагом американо-советские отношения ухудшались, а в Вашингтоне эта разрядка быстро дискредитировала себя и становилась политической обузой.
Первый раунд войны в третьем мире, Анголу, выиграли Советы и кубинцы. В следующем раунде должна была участвовать новая американская команда. Таково было только начало более агрессивной политики Советов в Африке и других странах третьего мира, которая будет преследовать новую администрацию в течение четырех лет. Внутренние разногласия в новой администрации относительно реакции на нее, проявившиеся в течение нескольких недель, еще больше усложнили решение проблемы советского вызова в странах третьего мира.
После выборов 1976 года я решил вернуться из СНБ в ЦРУ, главным образом полагая, что всех нас в новой команде в любом случае заменят, и желая уйти сам. После почти трех лет в Белом доме мне было трудно приспособиться к бюрократии Управления. Поэтому, когда 5 мая 1977 года Дэвид Аарон, заместитель нового советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского, позвонил мне и спросил, не хочу ли я вернуться в СНБ, работать на них, я быстро ответил согласием. Позже один из секретарей в Совете сказал мне, что Бжезинский и Аарон жаловались, что они уволили всех, кто знал, как заставить бюрократический процесс СНБ работать, а другой секретарь назвал меня как человека, способного помочь. На следующий день я встретился с Аароном, коротко поговорил с Бжезинским и был принят на работу. Ну, почти. Новый директор ЦРУ Стэнсфилд Тернер, по-видимому, был обеспокоен тем, что я могу помочь Бжезинскому обойти надлежащую роль директора ЦРУ, и задержал мой уход из ЦРУ, пока его опасения не развеялись. В свой новый кабинет в западном подвале Белого дома я прибыл 23 мая 1977 года. В общей сложности я занимал четыре разных кабинета в западном крыле при трех президентах.
В отличие от многих других, и Бжезинский, и Аарон мне сразу понравились – хотя трудно представить себе двух более разных людей. Бжезинский был организован и аккуратен до щепетильности. Бжезинский мне особенно нравился, потому что к административно-техническому и обслуживающему персоналу – секретарям, сотрудникам службы безопасности, персоналу Ситуационной комнаты, грузчикам – он относился уважительно и достойно. Он – как и Киссинджер – мог быть строг к профессиональным сотрудникам СНБ, но они выбрали работу по собственному желанию и могли постоять за себя. По отношению к другим он был джентльменом. Он нечасто ругался и, хотя и мог пофлиртовать, в своем поведении и взгляде на поведение других был сдержан. У него было хорошее чувство юмора, хотя думаю, вряд ли когда-либо слышал, чтобы он подшучивал над собой.
Бжезинскому нравилось переигрывать других. Когда Тернер стал директором ЦРУ, он заметил, что Бжезинский в расписании президента указан как проводящий разведывательный брифинг в 6:30 утра. Он сказал Бжезинскому, что, как директор ЦРУ, разведывательные брифинги должен проводить
У Бжезинского был дисциплинированный ум, он много думал и писал о Советском Союзе и Восточной Европе, имел стратегический подход и, на мой взгляд, был очень реалистичен в отношении Советов. Он был красноречив до такой степени, что многие считали его болтливым. Пожизненный профессор, он наслаждался словесными дуэлями и не давал спуску ни профессиональному персоналу, ни другим членам правительства. Он спорил так, как будто играл в теннис, – все время выигрывать и побеждать. Интеллектуально слабые, несостоятельные или тугодумы не заслуживали сочувствия. Иногда его воинственные инстинкты брали верх над здравым смыслом, и он отвергал идеи или подходы просто ради победы в споре. Соответственно, всякий раз, когда у меня возникала дискуссионная проблема или вопрос, который я хотел с ним обсудить, я ему писал. Я и другим советовал поступать так же. Его реакции на письменное слово всегда были более взвешенными, более вдумчивыми. И тогда и сейчас я считал его самым реалистичным, опытным и уравновешенным из внешнеполитической команды Картера. Также с ним было приятно работать.
Ближе к концу Кэмп-Дэвидского процесса, когда Картеру предстояло лететь в Каир и Иерусалим, Бжезинский на два дня раньше отправился в Египет для предварительных переговоров с Садатом. Я полетел с Бжезинским. Египетского президента я увидел единственный раз. Збиг быстро закончил работу с Садатом, и следующий день у нас оказался свободен. Притворившись туристами, мы отправились к пирамидам и Сфинксу в Гизе. Пока мы там находились, нас нашла съемочная группа телеканала ABC и принялась снимать. Догадавшись, что в этом замечательном месте Бжезинский хочет остаться наедине со своими мыслями, я встал примерно в двадцати метрах между ним и оператором. По возвращении домой и просмотра записи новостей он положил мне руку на плечо и сказал, что я умный молодой человек и, несомненно, далеко пойду, но только если снова встану между ним и съемочной группой телевизионных новостей.
Однако к собственной персоне он относился легче большинства, несмотря на все разговоры о его желании соперничать с Киссинджером, чего я, честно говоря, никогда не замечал. Он и Аарон неизменно любили слегка пройтись по протеже друг друга в штате СНБ. Однажды на нашей тройной утренней встрече, когда они об этом заспорили, я им сказал, что на самом деле штат делится на три неравные части – протеже Бжезинского, протеже Аарона и толика нас, нанятых по заслугам.