Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 74)

— Я? Как?

— Ответь на мои вопросы… И не вздумай лгать, я это сразу замечу.

— Лгать?.. Не шути. Я тебе никогда не лгала.

Он поверил ей, но легче ему не стало. И яснее — тоже.

— Откуда ты знаешь название «Тортугас»?

Джин сняла руки с шеи Дэвида; он отпустил ее.

— Первый раз в жизни я пошла на подлог. И не стыжусь этого. — Джин повернулась и взглянула Дэвиду прямо в глаза. — Я спустилась в подвалы… без разрешения… и прочла твое личное дело. Клянусь, это самое краткое досье за всю историю дипломатического корпуса.

— Что там написано?

Джин пересказала.

Сполдинг подошел к окну, вид из которого открывался на лужайку у посольства. Рассветное солнце висело над горизонтом, роса блестела на траве. Это напомнило Дэвиду об освещенной прожекторами лужайке возле усадьбы Райнеманна. И… о ключе к шифровке. Дэвид отвернулся от окна: «Мне надо поговорить с Боллардом».

— И это все, что ты хотел мне сказать? — По всему виду Джин было заметно, что она обижена.

— Твоему не совсем воображаемому Дэвиду нужно заниматься делом. Такова его жизнь.

— И мне ее изменить не под силу?

Дэвид приблизился к Джин:

— Увы, не под силу… Как жаль, что ни ты, ни даже я не можем ничего с этим поделать. Не могу убедить себя, что — перефразируя одну молодую женщину — от моих действий зависит исход войны… Видно, я работаю просто по привычке. Или из самолюбия.

— Я назвала тебя классным специалистом, верно?

— Так оно и есть… Ты знаешь, кто я?

— Офицер разведки. Шпион. Человек, который шепчется по ночам, имеет дело с большими деньгами и еще большей ложью.

— Нет, я не об этом… Знаешь, кто я на самом деле?.. Инженер-строитель. Проектировал здания, мосты, дамбы и дороги. Однажды я построил добавочный павильон к зоопарку в Мехико — лучший в мире открытый загон для приматов.

К сожалению, на него ушло столько денег, что Зоологическому обществу не на что оказалось купить самих обезьян, и павильон до сих пор пустует.

Джин тихо рассмеялась:

— Какой ты забавный…

— Больше всего мне нравилось работать над мостами. Преодолевать природные препятствия, не портя их, не изменяя их предназначения…

— Никогда не считала инженеров романтиками.

— Таковы все строители. По крайней мере, лучшие из них… Только было все это давным-давно. Когда эта заваруха кончится, я, конечно, вернусь. Но я не дурак, я понимаю, какие трудности меня поджидают… Я не юрист, на время отложивший свои книги… ведь законы почти не меняются. И не финансист: правила рынка тоже неизменны.

— Не пойму, куда ты клонишь…

— К технике. Только ей война идет на пользу. И строительству в особенности. За последние три года разработано немало совершенно новых технологий… А я о них и не знаю. Так что мой престиж после войны будет невысок.

— Боже мой, ты жалеешь себя.

— Да, черт возьми! Жалею… Вернее, ругаю. Ведь никто меня не неволил; я впутался в это… занятие… опрометчиво, не подумав о будущем… Поэтому приходится стараться изо всех сил, иначе меня просто вышвырнут.

— А как же мы? Или пока рано связывать наши судьбы?

— Я люблю тебя, — ответил Дэвид просто.

— Лишь после недели знакомства? Правда ли это? Такой же вопрос я задаю себе. Ведь мы уже не дети.

— Да, мы не дети, — подтвердил он. — Детям не разрешают копаться в досье Государственного департамента. — Он улыбнулся, но тут же посерьезнел: — Мне нужна твоя помощь.

Она бросила на него резкий взгляд: «В чем дело?»

— Что ты знаешь об Эрихе Райнеманне?

— Это человек, достойный лишь презрения.

— Почему?

— Потому что пользуется людьми. Всеми без разбора. И только ради корысти. Всякого он пытается подкупить. Из корыта в его свинарнике кормится вся хунта, а за это он получает землю, выгодные заказы, права на беспошлинную торговлю. Он выжил несколько горнорудных компаний из Патагонии, купил несколько месторождений в Колорадо Рибадавия.

— Кому он служит?

Джин призадумалась; опустилась в кресло, мельком взглянула в окно, вновь посмотрела на Сполдинга и ответила: «Самому себе».

— Я слышал, он открыто поддерживал немцев.

— Только потому, что считал, будто Англия падет и фашисты ее захватят. Говорят, он сохранил свое влияние в Германии.

— Но ведь он еврей.

— Ерунда. Не думаю, что он усердно посещает местную синагогу. Еврейская община в Буэнос-Айресе с ним не связывается. Райнеманн предал свою нацию, открыто поддерживает создателей концлагерей. Но местные евреи,, аргентинские «худое», предпочитают сидеть тихо: армии полковников слишком сильны, влияние Райнеманна слишком велико.

Дэвиду снова вспомнились слова: «Переговоров с Альтмюллером быть не должно», сказанные в темной подворотне на 52-й улице в Нью-Йорке.

— Тебе не знакомо имя Альтмюллер?

— Нет. По-моему, в германском посольстве есть просто Мюллер, но это очень распространенная фамилия. Альтмюллера я не знаю.

— А Хоквуд? Женщина по имени Лесли Хоквуд?

— Тоже нет. Но если эти люди связаны с разведкой, откуда я могу их знать?

— Да, они связаны с разведкой, хотя не думаю, что пользуются чужими именами. По крайней мере, Альтмюллер.

— Что ты имеешь в виду?

— Однажды со мной заговорили о нем так, будто я с ним знаком. Но я никогда не встречал никакого Альтмюллера.

— Хочешь, посмотрю в подвалах? — спросила Джин.

— Я сделаю это сам. Через Гранвилла. Когда он приходит?

— Без четверти девять. — Она заметила, как Дэвид поднял руку, забыв, что часов у него нет, и сказала: — Примерно через два часа. Напомни мне купить тебе часы.

— Спасибо… А теперь мне надо увидеться с Боллардом. Удобно ли беспокоить его в столь ранний час.

— Позволь считать этот вопрос риторическим… Бобби привык к тому, что его трясут в любое время. Позвонить ему?

— Да, пожалуйста. А кофе здесь можно сварить?

— Плитка там. — Джин указала на дверь приемной. — За стулом секретарши. Кофейник в шкафу… Не спеши. Я сама заварю тебе кофе. Только позвоню Болларду.

— Нет, варить кофе буду я, а ты звони. Ты выглядишь такой замечательной службисткой, что я просто не могу оторвать тебя от канцелярщины.

Шаги Дэвид услышал, выливая старую гущу из кофейника. Он подошел к двери и замер.

Они послышались вновь: легкие, неестественные.

Дэвид бесшумно повернул ручку двери и вышел в коридор.

Лицо человека, оказавшегося там, выражало знакомое Дэвиду чувство. Страх.

— Привет, — поспешно сказал он. — Вы, наверное, новенький? Мы еще не знакомы… Меня зовут Эллис. Билл Эллис. В семь я должен быть на каком-то дурацком совещании, — врал атташе неубедительно.