Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 58)

Кроме того, лаборатории в Пенемюнде работали порознь, а управлялись горсткой отборных ученых, с которых гестапо не спускало глаз. По-видимому, Эрих Райнеманн сумел или связаться и подкупить руководителей научных групп, или обойти, подкупить гестапо (что невозможно), или сговориться с теми избранными, которые были вхожи в различные лаборатории.

Слушая Кендалла, Дэвид решил держать свои выводы при себе.

— Почему чертежи будут поступать в Буэнос-Айрес партиями? — спросил он.

— Дело в том, что из Германии их тоже вывозят постепенно. Райнеманн утверждает, что так безопаснее.

— А этот парень, Лайонз — он сумеет в них разобраться?

— В этом деле он лучше всех. И в Аргентине вам придется отвечать за него головой.

— Звучит зловеще.

— Ничего, справитесь. Вам помогут… Главное в другом: вы пошлете в Вашингтон шифровку и Райнеманну заплатят, как только Лайонз одобрит чертежи. Не раньше.

— Не понимаю, почему все так сложно. Если чертежи выдержат проверку, почему не расплатиться за них прямо в Буэнос-Айресе?

— Райнеманн не хочет класть эти деньги в аргентинский банк.

— Насколько я знаю, Райнеманн никогда не был связан с немецкими антифашистами.

— Но он же еврей!

— Скажите это тем, кто прошел Аушвиц. Они вам просто не поверят.

— За нас решает война. Мы, американцы, сотрудничаем с русскими. Здесь то же самое — общая цель, заставляющая забыть о разногласиях.

— Допустим… Позвольте задать вопрос, который напрашивается сам по себе. Зачем понадобилось задерживать меня в Нью-Йорке? Не проще ли было направить меня из Лисабона прямо в Аргентину?

— Боюсь, это решилось в последний момент. Неуклюже сработано, да?

— Не очень гладко. Мое имя есть в списке Государственного департамента? Или военных атташе?

— Понятия не имею. А что?

— Хочу узнать, многим ли известно, что я уехал из Лисабона. И кто может об этом знать. Ведь, по-видимому, эти сведения засекречены.

— Наверное. А зачем они вам?

— Просто хочу понять, как себя вести.

— Мы решили дать вам несколько дней войти в курс дела. Познакомиться с Лайонзом, со мной, обсудить операцию, уяснить, что от вас требуется, и прочее.

— Очень предусмотрительно, — произнес Дэвид и поймал на себе вопросительный взгляд Кендалла. — Нет, я не иронизирую. Слишком часто нас бросают в сечу, как слепых котят. Даже я поступал так со своими людьми…

Кендалл понимающе кивнул.

— А теперь о Лайонзе. Он пьяница. Четыре года просидел в колонии. Говорить почти не может — сжег горло спиртом. Но лучше его в аэрофизике не разбирается никто.

Сполдинг уставился на Кендалла и несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Наконец заговорил, не скрывая изумления:

— И вас это не настораживает?

— Говорю, лучше его никого нет.

— В любой психушке каждый второй мнит себя гением. А работать этот Лайонз может? Раз уж я, как вы сказали, отвечаю за него головой, то вправе узнать, кого вы мне подсовываете. И почему.

— Он лучше всех.

— Это не ответ.

— Вы солдат. И должны подчиняться приказам.

— Я с таким же успехом могу их и отдавать. Словом, не стоит разговаривать со мной подобным тоном.

— Ладно. Попробую объяснить. Юджин Лайонз был самым молодым профессором Массачусетсского технологического института. Наверно, слишком молодым — он быстро покатился вниз. Опрометчиво женился, наделал долгов. Они, видимо, его и доконали. Долги и слишком умная голова, которую вовремя никто не смог оценить по достоинству.

— А дальше?

— Однажды он ударился в запой. Пил целую неделю. А когда очнулся, — в заштатном бостонском отеле, — оказалось, что женщина, с которой он спал, убита. Она была проституткой, ее смерть никого особо не огорчила, но на Лайонзе осталось клеймо убийцы. Институт нанял ему хорошего адвоката, и Юджин отделался четырьмя годами колонии. Отсидев свое, он оказался на свободе, но без работы. Никто и слышать о нем как о физике не хотел. Это было в тридцать шестом. — Кендалл умолк и осклабился.

— Какая жалость, — выдавил из себя Сполдинг.

— Наконец он прошел курс принудительного лечения от пьянства, его подлатали и взяли на одно из оборонных предприятий. Ничего не поделаешь, надвигалась война.

— Значит, теперь с ним все в порядке, — проговорил Дэвид утвердительно. Опять он ничего лучшего сказать не придумал.

— Такого человека в одночасье не возродишь. Бывают у него срывы, время от времени он тянется к бутылке. Его работа секретная, поэтому под видом санитаров к нему приставлены двое телохранителей. В Нью-Йорке ему выделили палату в госпитале Святого Луки. Словом, Лайонза чуть ли не под руки водят… Хотя по большей части он ведет себя смирно.

— Лайонз, видимо, и впрямь талантлив. Столько возни…

— Говорю вам, — прервал Дэвида Кендалл, — он самый толковый. Только за ним нужен глаз да глаз.

— А что будет, если оставить его без присмотра? Я знавал пьяниц, они пускаются во все тяжкие, лишь бы хлебнуть вина.

— Не волнуйтесь. Если Лайонз захочет, он утолит жажду. Но пьет он теперь очень редко. Неделями может не выходить из лаборатории.

— Как же он общается? С сослуживцами? На совещаниях?

— Шепотом, жестами. Чаще всего пишет записки. И в основном формулы и уравнения. Таков его язык.

Дэвид прождал Лесли почти до полуночи, но тщетно. Наконец его терпение иссякло и он побрел к отелю, размышляя, сопоставляя факты в поисках связи между ними. Но ничего не получалось. Ведь Лесли Хоквуд должна была понять: рано или поздно Дэвид доберется до Синди Боннер. На что же она рассчитывала?

Полночь наступила, когда Дэвид переходил 54-ю улицу. Загудели клаксоны. Послышался приглушенный звон колоколов. Из баров донеслись визги любительниц пошуметь. Трое матросов в грязных бушлатах запели что-то бессвязное на потеху прохожим.

— С Новым годом, полковник Сполдинг, — вдруг раздался из подворотни резкий голос.

— Что? — Дэвид остановился и всмотрелся во тьму. Он увидел стоявшего неподвижно высокого мужчину в светло-сером плаще. Его лицо скрывали поля шляпы. — Что вы сказали?

— Поздравил вас с Новым годом, — ответил мужчина. — Излишне объяснять, что я шел за вами следом. А несколько минут назад обогнал.

Человек говорил с акцентом, Дэвиду не известным — по-видимому, среднеевропейским.

— Ваши слова меня удивляют и, сказать по правде, настораживают. — Сполдинг не терял самообладания, хотя оружия у него не было. — Что вам угодно?

— Хочу поздравить вас и с возвращением на родину. Ведь вы давно не были в Америке.

— Спасибо. А теперь, если не возражаете…

— Возражаю! Ни с места, полковник. Ведите себя так, будто беседуете со старым приятелем!

Из подъезда выскользнула парочка. Юноша и девушка торопливо прошли между Сполдингом и мужчиной. Дэвида так и подмывало воспользоваться ими как прикрытием, но два соображения остановили его: во-первых, не стоило подвергать опасности невинных людей, а во-вторых, мужчину надо было выслушать. Если бы он хотел просто убить Сполдинга, он бы уже это сделал.

— Хорошо, я стою… Так в чем же дело?

— Сделайте два шага вперед. Всего два. Не больше.

Дэвид послушался. Теперь лицо мужчины виделось яснее — узкое, изможденное, изрезанное морщинами. Глубоко посаженные глаза сверкали, отчего круги под ними казались совсем темными. Но лучше всего Дэвид различил матовый блеск пистолетного дула и еще то, что человек постоянно бросал взгляды влево, Дэвиду через плечо. Он искал кого-то, ждал.

— Хорошо. Вот ваши два шага. Теперь между нами никому не пройти… Вы кого-то ждете?

— Я слышал, резидент в Лисабоне — человек очень уравновешенный. Теперь вижу, это правда. Да, я жду: вскоре за мной приедут.

— И я поеду с вами?

— Зачем? Я просто должен вам кое-что сообщить… о катастрофе на Терсейре. Сожалею о ней, там поработали фанатики. Тем не менее считайте, что вас предупредили. Ненависть не всегда удается обуздать — это вам должно быть известно. И агентам в Ферфаксе тоже. Вот моя машина. Отойдите вправо.

Дэвид исполнил приказ, а мужчина спрятал пистолет в карман, вышел на тротуар и добавил: