Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 23)

Следует заметить, что в этих стихотворениях излагается очень интересная точка зрения на причины раздора между разными сословиями бардов. Очевидно, что песнь Талиесина и поэтическое состязание бардов при дворе Мэлгуна Хира задают своеобразные стандарты, что стандарты эти, по мнению поэтов XII в., устанавливались в соответствии с волей святых, как того требует истина, с соблюдением сословного порядка, что к состязаниям не допускались барды низшего сословия и что „неискусный поэт“ не мог сделаться Пенкерддом. Утверждается, что чужеземная речь, пороки женщин и глупые сказки пришли даже на землю Гвинедда, где некогда покровительствовал поэтическим состязаниям Мэлгун, – и все из-за недостойных „лжебардов“, не знающих грамматики. Вероятно, с точки зрения Филипа, песнь официального или придерживающегося традиций барда – дар Божий, а суть таковой песни – истина, тогда как более современные песни ложны, и Филип Брэдид, отстаивая свое право на истинный поэтический дар, был готов, так сказать, умереть под забором. И тем не менее мы видим, что рифмоплетам позволили в Рождество слагать песни при дворе Риса Йейянка.

Следует указать также, что в первом стихотворении Филипа Брэдида упоминается некий Блиддрив, не пожелавший оказать ему должные почести. Его собственную песнь, если я правильно интерпретировал чрезвычайно эллиптический синтаксис стихотворения, Филип описывает как стихотворение с неурегулированным размером или с нетрадиционным ритмом. Нельзя исключать, что речь здесь идет о печально известном Бледри, которого описывает Гиральд Камбрийский: он-де был „знаменитый сочинитель небылиц, живший совсем незадолго до нас“. Возможно, Бледри был одним из тех, кто декламировал валлийские сказания по-французски и тем самым способствовал их укоренению в других языках. Гастон Парис[84] еще в 1879 г. высказал мнение, что Бледри – это Брери, которому приносит долг благодарности Томас[85], автор французской поэмы о Тристане, описывая его как человека, знавшего „les histoires et les contes de tous les rois et comtes qui avaient vécu en Bretagne“[86]. Филип Брэдид, по преданию, жил и творил в 1200–1250 гг. Поскольку Рис Йейянк, его покровитель, умер в 1220 г., Филип, вероятно, родился до 1200 г. Сам Гиральд Камбрийский умер в 1220 г. Это означает, что они были примерно современниками и потому могли говорить об одном и том же Бледри. В любом случае это единственное известное мне упоминание в валлийском источнике некоего Бледри, потенциально соотносимого с тем, кого описывает Гиральд. Однако я не буду класть в основу своих рассуждений гипотезу о том, что это – один и тот же человек. Если Блиддрив, герой поэмы Филипа, – другое лицо, факт остается фактом: его считали бардом низшего сословия, а Филип, член признанного сословия бардов, в любом случае обвинял его и ему подобных в унижении возвышенного поэтического языка и в выборе „лживых“ поэтических тем и сюжетов.

В чем же тогда заключается „лживость“ поэтической темы или сюжета? Если проанализировать это слово в свете средневековых валлийских законов и содержания стихотворений, написанных самими придворными бардами, я утверждаю, что под „лживостью“ следует понимать всего лишь вымысел. Официально признанным бардам запрещалось писать на вымышленные сюжеты и прибегать к вымышленным образам; им полагалось славить Господа и деяния храбрых и милосердных. Так они и слагали стихи с обилием красочных эпитетов и в чрезвычайно архаичном стиле, которого придерживались совершенно сознательно».

Сетования Филипа на то, что его противник Блиддрив «лишен чести», означают, что он не принадлежит к привилегированному сословию свободных кимров, из числа коих избирались придворные барды. В «Повести о Талиесине» эта ситуация показана уже с точки зрения менестреля, но менестреля необычайно одаренного, который получил образование за границей, среди людей, намного превосходивших ученостью всех валлийцев, и настаивал, что придворные барды забыли суть и смысл поэзии, которую некогда творили. То и дело в стихах Талиесина повторяется презрительный возглас:

Неужели не ждет меня слава, достойная хвалебной песни? Прочь, хвастливые барды…

Этот менестрель, не входящий в сословие профессиональных бардов, горделиво заявляет, что Трон Поэзии принадлежит ему по праву: он, а не подобный Филипу Брэдиду поэт, который может похвалиться лишь ученостью, – истинный наследник Талиесина. Однако, чтобы избежать скандала, история Гвиона и Керридвен излагается языком не XIII, а VI в. «Чужеземная речь», которая, как скорбит Филип, развратила Гвинедд, это, по всей вероятности, ирландский язык, поскольку талантливый и просвещенный принц Грифидд ап Кинан, получивший образование в Ирландии, в годы своего правления, в начале XII в., пригласил ко двору ирландских бардов и менестрелей. Возможно, именно в этой ирландской литературной колонии, а не в самой Ирландии Гвион обрел свои несравненные познания. В свите Грифидда были и скандинавы. Тщательно разработанные им предписания, посредством которых регулировалась деятельность бардов и музыкантов, вновь обрели силу на айстедводе, состоявшемся в Кэрвисе в 1523 г.

Вот, наконец, и стихотворная загадка под названием «Поэма о Талиесине». Она приводится в переводе леди Шарлотты Гест. В ней маленький Гвион отвечает на вопросы короля Мэлгуна, кто он и откуда явился:

Я – верховный бард Эльфина, нет мне равных, Родился я в стране летних звезд; Идно и Хейнин называли меня Мерддином, Но отныне все правители будут именовать меня Талиесином. 5 Я пребывал с Господом в вышних, Когда Люцифер был низвергнут в ад; Я гордо нес знамя пред лицом Александра; Мне ведомы имена всех звезд от севера до юга; Я пребывал на Млечном Пути у престола Творца; 10 Я пребывал в Ханаане, когда был убит Авессалом; Через меня Святой Дух снизошел в долину Хеврона; Я был принят при дворе Дон еще до рождения Гвидиона; Я наставлял Илия и Еноха; Крылья даровал мне гений великолепного епископского посоха; 15 Сначала я научился бойко лепетать, а уж потом обрел дар речи; Я присутствовал при распятии Милосердного Сына Божия; Я трижды был заключен в темницу Арианрод; Я надзирал за строительством башни Нимрода; Я чудо, коему нет объясненья; 20 Я побывал в Азии в Ноевом ковчеге; Я узрел разрушение Содома и Гоморры; Я был в Индии, когда возводили Рим; Теперь я стою на развалинах Трои. Я лежал с Господом в яслях осла; 25 Я укреплял Моисея, переводя его чрез воды Иорданские; Я пребывал на тверди небесной вместе с Марией Магдалиной; Я обрел музу из котла Каридвен; Я был бардом и арфистом у Леона Лохлинского. Я был на Белом холме, при дворе Кинвелина, 30 Ровно год и один день провел я в колодках и в оковах, Претерпевая голод во имя Сына Девы; Я был взращен в земле бога; Я наставлял всем премудростям, Я стану учителем всей Вселенной. 35 Я не исчезну с лика земли до Судного дня; И неизвестно, что есть тело мое – плоть или рыба. Некогда девять месяцев Провел я во чреве ведьмы Каридвен; Когда-то был я маленьким Гвионом, 40 Наконец я стал Талиесином.

Вот и опять вскрикивает чибис-обманщик! Гвион был не столько неосведомлен в вопросах Священной истории, сколько притворялся: он наверняка знал, что Моисей никогда не пересекал Иордан, что Мария Магдалина никогда не возносилась на твердь небесную и что низвержение Люцифера в ад было засвидетельствовано пророком Исаией за много веков до Александра Великого. Не поддавшись на уловки, которыми он, нагромождая на первый взгляд бессмысленные стихи, пытался отвлечь меня от своей тайны, я начал медленно разгадывать ее, по порядку ища ответы на следующие вопросы:

Строка 11. Через кого Святой Дух снизошел в долину Хеврона?

Строка 13. Кто наставлял Еноха?

Строка 16. Кто присутствовал при распятии?

Строка 25. Кто действительно перешел через Иордан, когда Господь воспретил Моисею переходить чрез воды Иорданские?

Я был совершенно уверен, что вот-вот замечу белый проблеск в густой древесной чаще, где скрылся олень.

Дело в том, что, согласно Пятикнижию, Моисей умер на горе Фасги, так и не перейдя Иордан, и «никто не знает [места] погребения его даже до сего дня», а из сынов Израиля, вышедших с ним вместе из рабства в пустыню, только двое, Халев и Иисус Навин, увидели Землю обетованную. Будучи посланы соглядатаями, они уже достаточно набрались смелости, чтобы пересечь Иордан и вернуться. Именно Халев, как заповедал Бог Израиля, завоевал Хеврон, отняв его у сыновей Енаковых, и получил его в удел от Иисуса Навина. Поэтому я осознал, что пес зубами растерзал всю поэму в клочья, а самочка чибиса хитроумно смешала их, так чтобы получился хаос; что-то подобное она уже проделала с «плодовым фрагментом» «Битвы деревьев». Изначально обсуждаемое место читалось так: «Я перенес Дух Святой чрез воды Иорданские в долину Хеврона». «Я», по всей вероятности, Халев.

Если подобная манипуляция проделывалась со всеми строками «Поэмы о Талиесине», то, пожалуй, я сумею немного продвинуться в чаще. В таком случае я мог бы рассматривать поэму как своего рода акростих, состоящий из двадцати-тридцати загадок, каждая из которых требует своего собственного решения. Совокупные ответы на все вопросы предвещали разгадку тайны, над которой не жаль было поломать голову. Но вначале мне предстояло выделить и заново скомпоновать конкретные загадки.