Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 21)
Излив таким образом душу в молитве, сопровождаемой жалобными воплями, снова опускаюсь я на прежнее место, и утомленную душу мою обнимает сон. Но не успел я окончательно сомкнуть глаза, как вдруг из середины моря медленно поднимается божественный лик, самим богам внушающий почтение. А затем, выйдя мало-помалу из пучины морской, лучезарное изображение всего тела предстало моим взорам. Попытаюсь передать и вам дивное это явленье, если не помешает мне рассказать бедность слов человеческих или если само божество ниспошлет мне богатый и изобильный дар могучего красноречья.
Прежде всего густые длинные волосы, незаметно на пряди разобранные, свободно и мягко рассыпались по божественной шее; самую макушку окружал венок из всевозможных пестрых цветов, а как раз посредине, надо лбом, круглая пластинка излучала яркий свет, словно зеркало или скорее – верный признак богини Луны. Слева и справа круг завершали извивающиеся, тянущиеся вверх змеи, а также хлебные колосья, надо всем приподнимавшиеся. Одеяние ее было многоцветное, из тонкого виссона, то белизной сверкающее, то, как шафран, золотисто-желтое, то пылающее, как алая роза. Но что больше всего поразило мое зрение, так это черный плащ, отливавший темным блеском. Обвившись вокруг тела и переходя на спине с правого бедра на левое плечо, как римские тоги, он свешивался густыми складками, а края были красиво обшиты бахромою. Вдоль каймы и по всей поверхности плаща здесь и там вытканы были мерцающие звезды, а среди них полная луна излучала пламенное сияние. Там же, где волнами ниспадало дивное это покрывало, со всех сторон была вышита сплошная гирлянда из всех цветов и плодов, какие только существуют. И в руках у нее были предметы, один с другим совсем несхожие. В правой держала она медный погремок, узкая основа которого, выгнутая в кольцо, пересекалась тремя маленькими палочками, и они при потряхивании издавали все вместе пронзительный звон. На левой же руке висела золотая чаша в виде лодочки, на ручке которой, с лицевой стороны, высоко подымая голову, – аспид с непомерно вздутой шеей. Благовонные стопы обуты в сандалии, сделанные из победных пальмовых листьев. В таком-то виде, в таком убранстве, дыша ароматами Аравии Счастливой, удостоила она меня божественным вещанием:
– Вот я пред тобою, Луций, твоими тронутая мольбами, мать природы, госпожа всех стихий, изначальное порождение времен, высшая из божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь, мановению которой подвластны небес лазурный свод, моря целительные дуновения, преисподней плачевное безмолвие. Единую владычицу, чтит меня под многообразными видами, различными обрядами, под разными именами вся Вселенная. Там фригийцы, первенцы человечества, зовут меня Пессинунтской матерью богов, тут исконные обитатели Аттики – Минервой Кекропической, здесь кипряне, морем омываемые, – Пафийской Венерой, критские стрелки – Дианой Диктиннской, трехъязычные сицилийцы – Стигийской Прозерпиной, элевсинцы – Церерой, древней богиней, одни – Юноной, другие – Беллоной, те – Гекатой, эти – Рамнузией, а эфиопы, которых озаряют первые лучи восходящего солнца, ари и богатые древней ученостью египтяне почитают меня так, как должно, называя настоящим моим именем – царственной Изидой. Вот я пред тобою, твоим бедам сострадая, вот я, благожелательная и милосердная. Оставь плач и жалобы, гони прочь тоску – по моему промыслу уже занимается для тебя день спасения. Слушай же со всем вниманием мои наказы. День, что родится из этой ночи, день этот издавна мне посвящается. Зимние непогоды успокаиваются, волны бурные стихают, море делается доступным для плавания, и жрецы мои, спуская на воду судно, еще не знавшее влаги, посвящают его мне, как первину мореходства. Обряда этого священного ожидай спокойно и благочестиво…»[77]
Весьма схожая латинская молитва содержится в английском травнике XII в. из коллекции Харли (
«О божественная Гея, о богиня, о матерь-природа, дарующая жизнь всему сущему и заново выводящая на небо солнце, что ниспослала ты всем народам… Хранительница небес, и моря, и всех богов, и всех сил… По мановению длани твоей вся природа затихает и погружается в сон… Да и радостный солнечный свет пробуждаешь ты по воле своей и лелеешь все живое с материнской заботливостью… А когда смертный покидает сей мир, дух его возвращается к тебе. Воистину справедливо наречена ты Великой матерью богов; ты победительница, имя тебе – Виктория. Ты наделяешь силой смертных и богов… Без тебя ничто не появляется на свет и не обретает совершенства; могущество твое безгранично, о царица богов. Богиня, я преклоняюсь пред тобою, я взываю к тебе; соблаговоли ниспослать мне то, о чем я умоляю, дабы я возблагодарил тебя, о божественная, с тою верой, с коей надлежит чтить тебя.
А ныне я обращаю мольбы и к вам, силы и травы, и к вашему могуществу. Заклинаю вас, тех, кого породила Гея – Матерь Всего Сущего, и кого даровала как целительное средство всем смертным, и кого наделила властью, – окажите свои благодеяния смертным. Вот о чем молю, вот как заклинаю вас: явите нам свои добродетели, ибо создавшая вас сама дозволила мне взывать к вам, заручившись спасительной помощью владеющего искусством врачевания; а посему, о травы, ниспошлите исцеление милостью божественных сил…»
Трудно сказать, как именовали английские язычники XII в. бога врачевания, однако его явно связывали с богиней, к которой обращена молитва, те же отношения, что и Асклепия с Афиной, Тота с Исидой, Эшмуна с Иштар, Диан Кехта с Бригитой, Одина с Фрейей, Брана с Дану.
Глава пятая
Загадка Гвиона
Медленно обдумывая свои сложные мифологические построения, я вновь вернулся к «Поэме о Талиесине» («Hanes Taliesin»), загадочному стихотворению, с которым Талиесин в начале «Повести» обращается к королю Мэлгуну. К этому времени я уже подозревал, что Гвион называет в качестве повода к войне деревьев пса, чибиса и оленя, чтобы скрыть в этой загадке новую, Гвидионову тайну деревьев, в которую ему каким-то образом удалось проникнуть и которая наделила его несказанным поэтическим мастерством. Внимательно перечитав стихотворение, я вскоре осознал, что здесь, как и в «Битве деревьев», Гвион предстает не легкомысленным витией, а истинным поэтом и что, если Хейнин и его собратья-барды, как утверждается в «Повести о Талиесине», владели только «латынью, французским, валлийским и английским», ему, по его собственным словам, были также хорошо знакомы ирландская классика, греческая и древнееврейская литература:
Кроме того, я осознал, что под маской шутовства он скрывает святотатственную с точки зрения Церкви древнюю религиозную тайну, но утаивает ее не настолько тщательно, чтобы ее не разгадали хорошо образованные собратья-поэты.
Вместо имени «Талиесин» я использую здесь «Гвион», подчеркивая, что Талиесин из «Повести о Талиесине» и исторический Талиесин конца VI в. для меня разные лица. Первый – чудесное дитя, второй – подлинный автор нескольких поэм в «Красной книге из Хергеста»; Ненний, излагая родословие королей саксов VII в., отметил его в числе тех, кто «прославился стихами на языке бриттов». Первый Талиесин в конце VI в. немало времени провел при дворе различных правителей и принцев: Уриена Кинварха, Оуэна ап Уриена, Гваллага ап Лэнега, Кинана Гарвина ап Брохвайла Искитрога, короля Поуиса, и верховного короля Риана ап Мэлгуна, пока того не убили в пьяной драке Койлинги[79]; всем им он сочинял панегирики. Вместе с Рианом Талиесин участвовал в первом походе против северян, поводом для которого послужило убийство Рианом Элидира (Гелиодора) Мвинваура и ответное нападение на владения Риана Клидно Эйддина, Ридерха Хела (Хена) и других, после чего мстительный Риан предпринял полномасштабную кампанию против северных соседей. Талиесин называет англичан «инглами» («Eingl») или «дейрианцами» («Deifyr»)[80] и столь же часто именует их «саксами», а валлийцев – не «кимрами», а «бриттами».
В своих «Лекциях по древневаллийской поэзии» Ивор Уильямс, величайший из ныне живущих текстологов, исследовавших поэмы Талиесина, в результате анализа их стиля приходит к выводу, что фрагменты «Повести» в своей оригинальной форме существовали в IX в. Я не стану оспаривать ни это мнение, ни заключение, что автор был клириком, испытывавшим симпатии к язычеству и хорошо знавшим ирландскую культуру. Однако я вынужден не согласиться с его точкой зрения, согласно которой поэмы лишены «даже тени мистицизма, а все их пустое многословие с легкостью можно объяснить тем, что Талиесин просто рисуется, – ни дать ни взять Кенгуру из сказки Киплинга. Ему просто не оставалось ничего иного! Приходилось играть эту роль».
Как ученому Уильямсу, безусловно, ближе более древний Талиесин, прямой и недвусмысленно выражавшийся придворный бард, который напоминал скандинавского скальда. Однако для меня главное в «Повести о Талиесине» – не всеведение, которым шутливо похваляется псевдо-Талиесин, а удивительный факт: некто, называющий себя Маленьким Гвионом, сыном Гуранга из Лланвайра в Кэйриньоне, бедный и незнатный, случайно открывает для себя древние тайны и мистериальные культы и, став их адептом, преисполняется презрения к профессиональным бардам своей эпохи, ибо они забыли даже начала своих многовековых поэтических знаний. Объявив себя ученым поэтом, Гвион взял псевдоним Талиесин, подобно тому как честолюбивый греческий поэт эпохи эллинизма мог бы поименовать себя Гомером. Возможно, и «Гвион, сын Гуранга» – псевдоним, а не имя, полученное автором «Повести» при крещении. Имя Гвион представляет собой эквивалент имени Фионн (Финн; «гв» соответствует «ф»), которое носил герой сходной ирландской легенды. Фионну, сыну Морны, дочери верховного друида, некий друид, также носивший имя Фионн, повелел зажарить лосося, выловленного из глубокого омута на реке Бойн; одновременно он строго-настрого запретил Фионну, сыну Морны, пробовать эту рыбу. Однако тот, переворачивая лосося на сковороде, обжег большой палец, пососал его и так обрел дар вдохновения, ибо лосось был лососем познания, вкусившим орехи, которые падали с девяти орешин поэтического искусства. Эквивалентом имени Гуранг можно считать имя Франн, более распространенный вариант имени Фёрн, означающего «ольха». Таким образом, Гвион притязает на пророческий дар как духовный сын Брана, Ольхового бога. Подобное использование псевдонима оправдано традицией. Герой Кухулин («пес Кулана») при рождении получил имя Сетанта и считался реинкарнацией бога Луга, а сам Фионн («Светлый») изначально был наречен Демне. Бран оказался наиболее подходящим отцом Гвиону, поскольку ко временам Гвиона стал известен как великан Огир Вран, отец Гвиневеры. От его имени, означающего «Бран Злокозненный» («Оcur Vran»)[81], очевидно, через посредство сказок Шарля Перро происходит английское наименование людоеда «ogre», а барды приписывали ему изобретение поэтического искусства и владение котлом Керридвен, из которого, как они утверждали, родилась триединая муза. Матерью же Гвиона была сама Керридвен.