Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 121)
У этого зловещего образа есть и третья составляющая: «прекрасная, жестокосердая дама» – это дух поэзии. Первым утешением Китса в любых бедах, его всепоглощающей страстью и главным оружием, с помощью которого он надеялся завоевать любовь Фанни, было поэтическое честолюбие. Однако Поэзия оказалась неблагодарной возлюбленной. В смятении духа, в сердечной тоске, он не мог заставить себя взяться за сочинение романтического эпоса, которым, в подражание Мильтону, чаял снискать себе славу. Незадолго до этого, написав две с половиной книги «Гипериона», он бросил поэму и, как признавался своему другу Вудхаусу, был столь недоволен ею, что не в силах продолжать.
«Прекрасная, жестокосердая дама» олицетворяла любовь, смерть от чахотки (как раньше смерть от проказы) и поэзию: это легко доказать, обратившись к рыцарским романам, сюжеты которых послужили основой баллады. По-видимому, Китс не столько знал из истории, сколько ощущал, что все они опираются на один и тот же древний миф. Королева Эльфландии в балладе «Томас Рифмач» – средневековая наследница докельтской Белой богини, уносившей священного царя по истечении его семилетнего правления на свой остров Элизиум, где он превращался в вещего героя. То же происхождение имеют легенда о провидце Мерлине и волшебнице Нимуэ, рассказ о Пальмирине и фее на белом коне, сюжет Спенсера, в котором фигурируют Кимохил и чаровница Федрия. Все эти колдуньи – воплощение смерти, однако они даруют своим жертвам, соблазненным их любовной магией, поэтическое бессмертие.
Особого внимания заслуживает судьба Томаса Рифмача, или Томаса[547] из Эрсилдуна. Поэт Томас жил в XIII в. и уверял, что получил поэтический дар от королевы Эльфландии, или, иначе, Эльфхейма, которая внезапно предстала перед ним на берегу реки Хантли и избрала его своим возлюбленным; именно по этой причине его пророчества пользовались у шотландцев таким доверием. (В 1870 г. Томас Чэмберс[548] писал, что его предсказания «до сих пор хорошо помнят многие крестьяне».) Поначалу возникает впечатление, будто Томас просто заимствовал гэльский миф об Ойсине и Ниав Златоволосой, артуровский вариант которого повествует об Ожье Датчанине и фее Моргане[549], и пересказал его применительно к собственной персоне, но на самом деле это не так. По-видимому, на берегу Хантли Томаса окликнул не призрак, а смертная, носившая титул королевы Эльфхейма, тогдашнее воплощение Гекаты, богини ведьм. Она повелела ему отречься от христианства и посвятила в ведьмовской культ, дав ему новое имя Верный Томас.
Как известно из шотландских процессов по делу ведьм, триста-четыреста лет спустя та же участь постигла других напоминающих Томаса молодых шотландцев. Так, в 1597 г. в Абердине Эндро Мэн показал на допросе, что вступил в плотскую связь с королевой Эльфхейма, «искусной во всяком волшебстве» и явившейся в том году на праздник урожая в Бинхилл и Бинлохт верхом на белом коне. «Она весьма учтива и может принимать облик старухи или девицы, как пожелает. Своим королем она избирает, кого пожелает, и предается чувственным утехам, с кем пожелает». (Естественно, она могла являться и старухой, и девицей, поскольку представляла богиню Луны в ее последовательных фазах.) Через некоторое время возлюбленным королевы, согласно его признанию на допросе в 1655 г., стал Уильям Бартон из Кёрклистона: он отверг христианство, получил новое имя Иоанн Креститель и был отмечен печатью дьявола. Однако уже в XIII в. жертвоприношение царя на седьмой, саббатический год его правления, по-видимому, не требовалось или осуществлялось только символически, ибо королева, приведя Томаса из Эрсилдуна в прекрасный сад, предупредила его, чтобы он под страхом смерти не рвал там яблок, обычного яства вещих мертвецов. Если бы Томас отведал их, не рассказать бы ему о своей участи, не носить бы «зеленых бархатных башмаков и зеленого бархатного камзола», приличествующих ему как супругу королевы. Его собственный мистический опыт в его изложении вполне согласуется с предполагаемыми ритуалами инициации в ведьмовской культ. Подобно Ожье Датчанину, он, совершив простительную ошибку, поначалу принял ее за Деву Марию, ибо (согласно показаниям ведьмы Мэрион Грант из Абердина, пособницы Эндро Мэна) ведьмы обращались к ней «Владычица Небесная» и она представала новообращенным в облике прекрасной дамы в «роскошном белом платье».
Китс в письмах к Фанни дает ей понять, что, дабы предаться ей безраздельно, как Томас из Эрсилдуна – королеве Эльфхейма, он с радостью примет печать и своей кровью подпишет договор, согласно которому душа его после смерти отправится в ад. Он не был христианином. «Моя религия – любовь, а ты – ее единственный догмат», – писал он ей. Однако Фанни не была создана для роли, которую он ей навязывал. Хотя вначале, подобно королеве, когда Уильям Бартон встретил ее по дороге в Квинсферри[550], она «притворилась весьма разгневанной, напустила на себя негодование и ответила на его знаки внимания деланой скромностью», а затем, снисходя к его печали, внушила ему некоторую надежду, совершенно очевидно, что она «не позволила ему совершить с нею то, о чем не пристало слышать ушам христианина».
Кольридж в лучших своих произведениях бывал более суров к себе и честен, нежели Китс. Хотя вторая часть поэмы «Кристабель» отрицает лунную магию первой, изображение в «Сказании о Старом Мореходе» демоницы, играющей в кости со Смертью на призрачном корабле, – самое точное свидетельство о встрече с Белой богиней во всей мировой литературе:
Авторы английских баллад, чьи имена до нас не дошли, неизменно воспевают красоту богини и ее ужасную власть. «Песнь Тома из Бедлама» навеяна непосредственно ею:
Это справедливо и по отношению к анонимной балладе «Паломничество в Вальсингам»:
Изображение возлюбленной героя в «Паломничестве в Вальсингам» напоминает исполненное нежности описание богини в древнеирландской саге «Кухулин на одре болезни». Его произносит Лаэг, посетив волшебный холм сидов:
Ибо хотя богиня любит, дабы погубить, она губит, дабы воскресить.
Упоминая о проказе, Кольридж на удивление точен. Белизна богини никогда не была однозначной. С одной стороны, это ласкающая взор белизна пивоваренного ячменя, женского тела, молока или свежевыпавшего снега, с другой – ужасающая белизна трупа, призрака или проказы. Так, в Книге Левит (14: 10) благодарственная жертва прокаженного после исцеления, изначально предназначавшаяся богине-матери, включает меру ячменной муки[552]. Как было показано выше, имя богини Альфито объединяет в себе три спектра значений: слово «альфос» («alphos») служило наименованием белой проказы наподобие лишая, поражающей лицо, словом «альфитон» («alphiton») обозначается ячмень, а обитала богиня Альфито на покрытых вечными снегами вершинах скал в Нонакрисе. Павсаний связывает проказу, лепру, название которой переводится как «чешуйчатость» (симптом истинной проказы), с названием города Лепрея, расположенной неподалеку от реки Алфей в местности Трифилия («клевер», «трилистник») колонии прокаженных, которая была основана богиней по имени Лепрея. Впоследствии этот город перешел под покровительство Зевса Тополя Белого, ибо иным наименованием лепры было «левка» («leuce»), также служившее обозначением тополя белого. Таким образом, мы разрешаем сразу несколько загадочных вопросов. Белый клевер, вырастающий там, где ступит богиня любви Олуэн, можно описать как «белоснежный, словно проказа». Мы можем предположить также, что листья тополя белого (осеннего дерева алфавита Бет-Луш-Нион), до сих пор растущего в долине Стикса, служили для предупреждения всех видов проказы, ибо латинские прилагательные «albus» и «albulus» родственны греческому «alphos». Переселившись из Аркадии в Италию, Эвандр принес с собою название реки Алфей, передав его главной реке Италии: в древности Тибр именовался Альбула, хотя из-за его желтоватых вод ему более пристало бы название Ксанф или Флавий. Впрочем, на переселение в Италию греков вдохновила Белая богиня.
В древности жрицы Белой богини, видимо, покрывали лицо меловыми белилами, в подражание белому лунному диску. Возможно, остров Самофракия, прославившийся мистериями в честь Белой богини, обязан своим названием чешуйчатой проказе, ибо известно, что «Samo» означает «белый» и что древнегэльское слово для обозначения этого вида проказы звучало как «Samothrusc». Страбон подтверждает это предположение, цитируя в своих «Георгиках» Артемидора, который говорит об «острове у берегов Британии, где в честь Цереры и Персефоны совершаются те же обряды, что и на Самофракии».