Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 120)
La Belle Dame Sans Merci
«„Почему же, – спросишь ты, – он поцеловал ее всего четыре раза, а не покрыл ее уста и ланиты бесчисленными поцелуями?“ Да потому, что хочу сдержать безрассудную страстность своей музы: уж она бы облобызала рыцаря не четыре, а сто четыре раза, не нарушив при этом рифмы. Однако нам должно смирять воображение, как сего требуют критики, налагая на него узду разума. Мне пришлось выбрать число, чтобы каждому оку честно досталось поровну, и, по правде говоря, полагаю, что по два поцелуя на брата – будет вполне довольно. Вообрази, что было б, если б я написал „семь“, по три с половиной на каждое, – право, выходит решительно неловко, и было б с моей стороны изрядной пакостью…»
Обстоятельства создания стихотворения подробно обсуждает сэр Сидни Колвин в «Жизнеописании Китса». Китс перечитывал перевод стихотворения Алена Шартье[542] «La Belle Dame Sans Merci», авторство которого в ту пору приписывалось Чосеру и в котором «джентльмен, не встречающий взаимности у леди, умирает от горя». В переводе содержатся следующие строки:
Удалось обнаружить и другие литературные источники баллады. В поэме Спенсера «Королева фей» (II, 6) рыцарь Кимохил в задумчивости бредет по берегу реки и созерцает катающуюся на лодке волшебницу Федрию. Принимая ее приглашение, он садится в лодку, и они прекрасно проводят время. Она поет, шутит, возлагает на свои кудри цветочные венки, надевает сплетенные из цветов ожерелья, к немалому удовольствию рыцаря. Они пристают к островку на «озере Праздности», где она отводит «злосчастного пленника своих чар» в тенистую долину, убаюкивает его, положив его голову на колени, а затем покидает. Точно так же в «Смерти Артура» Мэлори (IV, 1) поэт и пророк Мерлин был очарован и пленен волшебницей Нимуэ. Она завлекает его в грот и там посредством колдовства заключает навеки.
Эми Лоуэлл[543] указала еще на один источник баллады Китса: это рыцарский роман «Пальмирин Английский». Китс знал его и с жадностью перечитывал. Пальмирин страстно влюблен в некую Полинарду, которую, как он опасается, он оскорбил, и предается скорби у реки, под сенью дерев… «И посему страсть столь властно овладела им, что храброе сердце его не выдержало, гибельные эти фантазии столь безраздельно подчинили себе его душу, что он, подобно мертвецу, лежал под ивами, не шевелясь и не издавая ни звука…» В другом эпизоде Пальмирин «узрел деву на белом коне, что приближалась к нему; волосы ее, неубранные, ниспадали на плечи, а одеяния пребывали в беспорядке, она непрестанно вскрикивала в горести и то и дело предавалась жалобным сетованиям, оглашая воплями окрестности». Она оказывается посланницей волшебницы Евтропы, и ей поручено завлечь его в сети колдовства. В финале романа содержится описание забальзамированных тел королей и принцев, покоящихся в гробнице храма на «Гибельном острове»; вот откуда у Китса «pale Kings, and Princes too», «бледные короли и принцы».
В стихотворении «La Belle Dame Sans Merci» можно увидеть реминисценции «Кубла Хана» Кольриджа, с его поющей девой и поэтической медовой росой (у Китса она превращается в «сладкий корешок <…> манну, дикий мед»), аллюзии на стихотворение Вордсворта «Взор ее безумен…» («Her eyes are wild») и отголоски одной из «Пасторалей» Уильяма Брауна, «Пусть все умолкнут птицы» («Let no bird sing…»)[544]. Однако, пожалуй, наиболее важным источником оказываются для Китса баллада «Томас Рифмач», один из вариантов которой незадолго до написания «La Belle Dame Sans Merci» опубликовал Вальтер Скотт в «Песнях приграничного шотландского края»[545], а другой – Роберт Джеймисон в «Народных балладах»[546]. Королева Эльфландии на белоснежном скакуне увозит Томаса из Эрсилдуна в приветный сад, где угощает хлебом и вином, убаюкивает, положив его голову себе на колени, и наделяет даром поэтического озарения. Однако она предупреждает, что если он дерзнет отправиться «вниз по склону нашего заснеженного холма», то может стать очередной жертвой аду, из тех, что приносятся раз в семь лет.
Ко времени создания анализируемой баллады Китсу исполнилось двадцать четыре года, он пребывал в смятении и нерешительности. Бросив занятия медициной ради литературы, он сомневался, сможет ли прожить на литературные гонорары; с недавних пор его объяло «тягостное томление и бесцельная праздность», не дававшие ему сосредоточиться на литературном труде. Его охватила страсть к «прекрасной и изящной, грациозной, глупенькой, следящей за модой, странной и дерзкой… КОКЕТКЕ» Фанни Брон, и к страсти этой примешивались безумная ревность, желание во что бы то ни стало подчинить ее своей воле. Очевидно, ей льстило его внимание, и она готова была видеть его в числе своих поклонников, однако ее легкомыслие с течением времени стало причинять ему тем более глубокие страдания, что Китс осознавал: он не может предложить ей руку и не имеет права настаивать, чтобы она хранила ему верность. «Четыре поцелуя», упомянутые в стихотворении, скорее всего, не преобразование балладной условности «три поцелуя» рифмы ради, а автобиографическая подробность. Однако, по-видимому, Фанни, негодуя на его собственнические притязания, часто обходилась с ним неласково и даже, как он сетует в одном из писем, превратила его сердце в футбольный мяч, флиртуя с его другом Брауном. Поэтому «прекрасная жестокосердая дама» в каком-то смысле предстает эльфической Фанни Брон: ее он, если прибегнуть к метафоре, посадил впереди себя на Пегаса. Неоспоримо также, что она восхищалась некоторыми его стихами и даже переписала два-три из них себе в альбом.
Отправляя письмо брату Джорджу, оказавшемуся без гроша вдали от дома, Китс изо всех сил пытался скрыть и глубину своей страсти к Фанни, и состояние здоровья, только усугублявшее другие его огорчения. В это время он находился в начальной стадии чахотки, открывшейся за полгода до этого после утомительного пешего путешествия по Шотландии. Вернувшись, он обнаружил, что его старший брат Том умирает от той же болезни. В прошлом Китс изучал медицину и потому отдавал себе отчет в том, что исцеления не существует. Он видел лилии на «влажном», «в росе», челе Тома, «увядшую» розу лихорадки на ланитах, «жадные, разверстые» истомленные уста, словно изрекавшие: «Надежды нет!», и, когда его «безумный взор» померк, закрыл глаза его не поцелуями, а медяками.
Посылая брату «La Belle Dame Sans Merci», Китс в том же письме упоминает, как возле Хемпстедских прудов столкнулся с Кольриджем и Грином, своим бывшим профессором медицины. Сохранился рассказ Кольриджа об этом эпизоде: Китс попросил разрешения на память о встрече пожать ему руку, а когда они расстались, Кольридж сказал Грину: «В этой руке смерть». Она показалась ему «горячей и влажной», но сам Китс сказал бы: «роса лихорадки», «fever dew». Таким образом, «La Belle Dame Sans Merci» – это в каком-то смысле и чахотка, жертвы которой предупреждали его, что скоро и он пополнит их ряды. Хотя прошло не менее года, прежде чем чахотка вручила ему «смертный приговор», вызвав сильнейшее легочное кровотечение, Китс, вероятно, уже осознавал, что даже если бы он смог содержать Фанни, то поступил бы бесчестно, попросив ее руки. Ведь болезнь легких усугублялась венерическим заболеванием, которым он заразился за два года до этого, во время поездки в Оксфорд к своему другу студенту-богослову Бейли. Поэтому черты прекрасной, жестокосердой дамы были столь странно тонки, как у Фанни, лицо заливала мертвенная, как у Фанни, бледность, но в облике ее читалось что-то жестокое и насмешливое. Она олицетворяла для него жизнь, которую он любил (в письмах он называл Фанни «жизнью» и «любовью»), и смерть, которой он боялся.