Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 123)
Белая богиня Спенсера – это «леди озера», героиня артуровского эпоса, называемая также Белой Змеей, Нимуэ, и Вивианой, которую Джон Рис в своем труде «Легенда о короле Артуре»[562] отождествляет с Рианнон. Она – возлюбленная Мерлина (Мерддина) и коварно заточает его в волшебном гроте, после того как он, словно Ллеу Ллау – Блодуэд, Самсон – Далиле или Курои – Блатнат, открывает ей свои тайны. Однако в древнейшем валлийском варианте этого сюжета, «Беседе Гвенддидд и Мерддина», она велит ему распахнуть двери темницы и «бесстрашно открыть Книги Вдохновения». В этом валлийском памятнике она именует его «братом-близнецом», тем самым обнаруживая свою истинную природу: она – Олуэн, но названа также «Gwenddydd wen adlam Cerddeu», «Белой Леди Дня, прибежищем стихов», то есть музой, Кардеей – Керридвен, вдохновляющей на создание стихов, «cerddeu», или, по-гречески, «cerdeia».
Поэты, и не только поэты, постоянно задают вопрос: «Что есть вдохновение?» В происхождении этого слова таятся два взаимосвязанных ответа. «Вдохновение» можно понимать как вдыхание поэтом опьяняющих паров из котла – например, «авен» («Awen»[563]) из котла Керридвен, где кипел отвар ячменя, желудей, меда, бычьей крови и таких священных трав, как плющ, морозник[564] и лавр. Поэт мог также вдыхать ядовитые пары из глубокой расщелины, как, например, в Дельфах, либо пары, проникающие в ноздри при жевании поганок. Они вызывают параноидальный транс, но не усыпляют сознание, и потому испытавший его вполне способен отразить в стихах навеянные этими субстанциями прозрения или яркие картины. Однако слово «вдохновение» может также характеризовать погружение в транс того, кто вслушивается в священной роще в шум ветра, посланника богини Кардеи. В Додоне поэтические прорицания угадывались по шелесту дубов, а жрицы черных голубок, поначалу царившие в святилище, погружались в провидческий транс, вкушая желуди. В любом случае один из авторов схолий к Лукану отмечает, что так впадали в священный транс галльские друиды. В Ханаане главным оракулом была акация – неопалимая купина, обсуждавшаяся в главе пятнадцатой; упоминание о подобной разновидности вдохновения можно найти в Первой книге Паралипоменон (14: 15):
«И когда услышишь шум как бы шагов на вершинах тутовых дерев, тогда вступи в битву…»
Вместо «тутовых дерев» здесь следовало бы назвать акацию. В этом ветре ощущалось дыхание Иеговы, а исторический фон указанного мистического события, «поражения Давидом стана Филистимского, от Гаваона до Газера», доказывает, что ветер дул с севера. Речь здесь идет о временах, когда Иегова еще не стал трансцендентальным богом, а, подобно Борею, обитал на далеком Севере, на вершине горы. В ту пору он был богом – белым быком, Ваал-Цефоном («Владыкой Севера), получившим титул от богини-матери Баалат-Цапуну, имя которой засвидетельствовано надписью из Гесема, где некогда поселилось колено Иосифа. Ханаанеяне поклонялись ему как властителю северного потустороннего мира, а филистимляне Аккарона переняли у них этот культ; Ваал-Цефон считался богом пророчества и плодородия. Другой его титул звучал как Ваал-Зевул («Владыка [Северной] Обители»), и от него произошло наименование колена Завулонова, почитавшего его на горе Фавор. Обратившись к его Аккаронскому оракулу, царь Охозия заслужил упреки пророка Илии (2 Цар. 1: 1–4)[565], с точки зрения коего ему следовало испросить вещего ответа у собственного оракула израильтян, возможно на горе Фавор. Подозреваю, что Ваал-Зевул был Дионисом осенним, а его адепты опьянялись мухомором (Amanita muscaria), который растет там до сих пор. В Библии эти грибы обозначаются либо как «эрмроды», либо как «лисички»[566]. Ко временам Иисуса, обвиненного в поклонении Ваал-Зевулу, царства Израильское и Филистимское давно уже были порабощены, а святилища Аккарона и Фавора – разрушены. Функции же Ваал-Зевула перешли к архангелу Гавриилу, после чего Ваал-Зевул превратился в дьявола, издевательски называемого Вельзевул, «повелитель мух». Однако иудейские резники из числа левитов еще долго обращали голову предназначенного к закланию животного на север.
В пустынных районах Аравии акация до сих пор считается священным деревом, а всякого, кто сломает хотя бы одну ее веточку, согласно арабскому поверью, в течение года ждет смерть. Широко известное изображение музы, нашептывающей стихи поэту, напоминает о вдохновении, ниспосылаемом шумом деревьев: муза – это дриада («dryad», нимфа дуба), мелия («mӗlia», нимфа ясеня), мелия («mēlia», нимфа айвы), кариатида («caryatid», нимфа орешника), гамадриада («hamadryad», лесная нимфа вообще), геликония («heliconian», нимфа горы Геликон, получившей название и от «helicë», ивы, священного дерева поэтов, и от омывающей ее реки).
Ныне поэты редко прибегают к подобным искусственным способам обретения вдохновения, хотя шум ветра в ивах или в лесной чаще до сих пор как ничто иное настраивает их сознание на лирический лад. Поэтому словом «вдохновение» и обозначается любой метод погружения в поэтический транс. Впрочем, шарлатаны и малодушные часто пользуются автоматическим письмом и практикуют спиритизм. Между тем древнееврейского разграничения законного и беззаконного пророчества («пророчество» означает «вдохновенная поэзия», а иногда предполагает и прорицание будущего) следовало бы придерживаться и поныне. Если пророк погружался в провидческий транс, но впоследствии не мог вспомнить, о чем же он вещал, его пророчества считались беззаконными. Если же, напротив, он сохранял ясное сознание в течение транса и по прошествии оного, пророчества его полагали законными. Благодаря «провидческому духу» его способности многократно возрастали и обострялись, отчего в его слове огромный опыт представал словно в облике одной-единственной поэтической жемчужины. Однако, милостью Божьей, он оставался неоспоримым, реальным, земным автором своих стихов, которые творил по собственному разумению. С другой стороны, медиум-спирит, душа коего на мгновение ускользнула, дабы в его тело могли вселиться могущественные демоны и глаголать его устами, хотя бы и издавая лишь невнятный писк, отнюдь не считался пророком. Если же становилось известно, что он умышленно симулировал транс, его изгоняли из религиозной общины. Возможно, такой запрет налагался и на автоматическое письмо.
Глава двадцать пятая
Война в небесах
Должна ли поэзия непременно быть оригинальной? Согласно Аполлоновой, или классической, теории, в этом нет нужды, ибо хороший поэт узнается по своей способности выражать освященные временем чувства в освященных временем формах, обнаруживая большее изящество, плавность, высокопарность и ученость, нежели его соперники; по крайней мере, наличие всех вышеперечисленных свойств обеспечит поэту звание барда. Аполлонова поэзия, в сущности, поэзия придворная, сочиняемая ради сохранения тех прав, которыми наделил поэтов король (воспринимаемый как «король-солнце» наместник Аполлона), при условии, что они воспевают и увековечивают его великолепие и внушаемое им благоговение. Посему они, дабы не уронить достоинства своего поприща, тяготеют к архаичному языку, обилию риторических украшений и регулярному размеру, сдержанной интонации и отточенному стиху и часто с похвалой поминают деяния и установления древности. Их панегирики отличаются удивительным однообразием: ацтеки прославляли своего верховного правителя как «откормленного ястреба, всегда готового к войне», этот образ заездили до смерти и валлийские барды раннего Средневековья.
Классическая техника стиха, которой в совершенстве владели эти барды, а также французские стихотворцы эпохи Людовика XIV и английские поэты начала XVIII в., «нового века Августа», – верный признак политической стабильности, основанной на силе оружия, а быть оригинальным в подобные времена означает либо объявить себя изменником, либо добровольно отправиться в изгнание.
«Новый век Августа» именовался так потому, что его поэты воспевали возрождение твердой центральной власти после смуты, которая привела одного короля на эшафот, а другого – в изгнание, подобно тому как римские поэты века Августа (по приказу Мецената, своего рода министра пропаганды и искусств) восхваляли триумф Августа, завершивший гражданские войны. Новая техника стиха опиралась отчасти на тогдашнюю французскую поэзию (золотой век французской литературы едва начался), отчасти на золотой век латыни. Из Франции пришла мода на гармоничное, строящееся на хитроумном использовании большого числа антитез десяти-двенадцатистопное ямбическое двустишие, подобие французского александрийского стиха. У римлян было заимствовано обилие «поэтических перифраз», призванных украшать стих: от поэта ожидали, что море он, например, будет именовать «уделом Посейдона» или «царством рыб», а пламя – «жадной стихией». Исходная причина, по которой надлежало прибегать к подобным условностям, была уже забыта, но коренилась в древнем религиозном табу на прямое упоминание опасных, могущественных и приносящих несчастье сил. (Подобное табу до недавнего времени сохранялось на оловянных рудниках Корнуолла, где страх перед пикси заставлял рудокопов воздерживаться от упоминания «сов, лис, зайцев, кошек или крыс или именовать их только на своем профессиональном жаргоне», а в Шотландии и Северо-Восточной Англии – среди рыбаков, которые, боясь разгневать пикси, прямо не называли свиней, кошек или священников.) Поскольку у древнеримских поэтов бытовал собственный поэтический язык, лексику и синтаксис которого не дозволялось использовать прозаикам и который весьма помог им приспособить латынь к условностям греческого гекзаметра и элегического дистиха, английский «век Августа» постепенно разработал сходный поэтический язык, избавлявший его от досадных метрических затруднений.