Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 118)
По-видимому, немецкие народные сказки «Спящая красавица» и «Белоснежка» изображают ту же ритуальную смерть. В первой сказке двенадцать ведуний приглашают на празднество по случаю рождения принцессы; одиннадцать осыпают ее благословениями, тринадцатая, по имени Хельд, не приглашенная потому, что во дворце всего двенадцать золотых блюд, обрушивает на нее проклятие, предрекая, что, достигнув пятнадцати лет, она уколет палец веретеном и умрет. Однако двенадцатой удается избавить принцессу от проклятия, заменив смерть сном длиною в столетие, от которого ее поцелуем пробуждает герой, прорвавшийся сквозь ужасные заросли колючего боярышника, где погибли его предшественники на этом доблестном поприще: заросли терновника обращаются в розы, едва он к ним приближается. Хельд – древнескандинавский двойник Геры, от имени которой образовано английское слово «hero» («герой»), подобно тому как немецкое обозначение героя, «Held», – производное от имени богини Хельд. Тринадцатый месяц – это месяц смерти, над коим властвуют три мойры, богини судьбы, пряхи, поэтому принцесса, вероятно, уколола палец веретеном, выточенным из тиса. Пятнадцать, как было показано выше, – число совершенства и завершенности: трижды по пять.
В сказке «Белоснежка» завистливая мачеха, являющая собой зрелую ипостась богини, пытается погубить деву-принцессу. Вначале ее уводят в лес, где намереваются убить, однако охотник, на которого была возложена эта миссия, приносит своей госпоже легкие и печень дикого поросенка; согласно одному из вариантов мифа, на алтаре вместо Ифигении в Авлиде оказалась лань. Затем мачеха, зачернившая лицо, дабы показать, что отныне она – богиня Смерти, тщится убить Белоснежку, подарив ей поясок, способный сдавить и сломать ребра, гребень с впивающимися зубцами и, наконец, отравленное яблоко. Белоснежку, которую все полагают мертвой, опускают в хрустальный гроб, а гроб устанавливают на вершине поросшего лесом холма, но вскоре ее спасает принц. Семь гномов, верно служащих ей золотых дел мастеров и ювелиров, которые предотвращают первые попытки ее убить и напоминают тельхинов, вероятно, олицетворяют семь деревьев священной рощи или семь планет. Хрустальный гроб – это уже знакомый нам стеклянный замок, куда отправляются герои, дабы наслаждаться обществом богини Жизни-в-Смерти, а гребень, зеркальце, поясок и яблоко, играющие важную роль в сказке, – ее привычные атрибуты. Сова, ворон и голубь, оплакивающие принцессу, – ее священные птицы. Следовательно, все эти смерти – лишь маскарад, своего рода игра в смерть, поскольку очевидно, что богиня бессмертна, и представляют собой подобие театрализованного действа, пожалуй разыгрывавшегося в дополнительные дни или часы года в конце священного периода «saeculum» и сопровождавшегося ритуальным жертвоприношением поросенка или олененка. Но затем ритуальная драма возобновляется, юный влюбленный ропщет на аскетические ограничения, налагаемые боярышником, но ничто более не сдерживает его в месяц дубов, когда цветет шиповник, а его невеста благоволит распахнуть полузакрытые глаза и улыбнуться.
Глава двадцать четвертая
Единственная поэтическая тема
Поэзия как совокупность всех проявлений, из которых каждый новый поэт выводит для себя свое собственное представление о поэзии, неуклонно прирастала новыми стихами в течение многих веков. Эти проявления столь же многочисленны, разнообразны и противоречивы, сколь и проявления любви; однако, подобно тому как, подчиняясь могущественной магии слова «любовь», истинный влюбленный забывает обо всем низменном и ложном, что может таиться в этом слове, слово «поэзия» имеет непреодолимую власть над истинным поэтом.
В глубокой древности поэт возглавлял тотемное сообщество танцоров, почитавших богов ритуальными плясками. Его стихи, по-английски «verses» (а латинское слово «versus» – эквивалент греческого «strophe», что означает «поворот»), исполняли, танцуя вокруг алтаря или в священном храмовом пространстве. Каждый новый стих начинался новым поворотом или танцевальным движением. Того же происхождения и слово «баллада»: это «танцевальное» стихотворение, от латинского глагола «ballare» – «танцевать». Над всеми тотемными сообществами Древней Европы властвовала Великая богиня – повелительница диких тварей; танцы имели сезонную природу и соответствовали ежегодной схеме, из которой постепенно родилась Единственная Великая Тема поэзии: жизнь, смерть и воскресение духа года, сына и возлюбленного богини.
И здесь позволено задать вопрос: «Подходит ли поэту христианство? И если нет, какую же религию ему выбрать?»
Европа официально исповедует христианство последние тысячу шестьсот лет, и хотя три главные христианские конфессии ныне разобщены, все они в равной мере настаивают на том, что именно их конфессия – от Иисуса Христа, одинаково признаваемого ими Богом. На первый взгляд это представляется чрезвычайно нечестным по отношению к Иисусу, который однозначно отвергал идею своего Божественного происхождения: «Что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог»[525], «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?»[526] Кроме того, христиане отказались подчиняться Закону Моисееву в том виде, в каком его уточнил и разработал Гиллель[527] и его собратья-фарисеи, хотя Иисус считал его соблюдение непременным условием спасения души. Вместо этого христиане, сохранив этические нормы фарисеев, сделали частью своей религии древние языческие празднества, отражающие Единственную Великую Тему, и стали почитать Иисуса как «воплощенное Слово Божие» в духе дохристианских гностиков и как «Солнце Праведности» – распятого Богочеловека доисторического язычества.
Однако, хотя Иисус отверг Тему – он хранил непоколебимую верность единственному современному ему Богу, отринувшему всех богинь, и объявил войну женщине и любым ее деяниям, – христианский культ в значительной мере заслуживает исторического оправдания. Иисус происходил из царского рода, был тайно коронован и возведен в достоинство Царя Израиля с произнесением древней формулы, сохранившейся во втором псалме. Тем самым он получил титул сына бога Солнца и сделал вывод, что его судьба – стать избранным Мессией. Во время Тайной вечери, пытаясь исполнить парадоксальное пророчество Захарии[528], он стал евхаристической жертвой для своего народа и велел Иуде спешно подготовить все ввиду его близкой смерти. В результате он был распят, как бог урожая Таммуз, а не пронзен мечом, как надлежало встретить смерть Мессии, а поскольку проклятие Иеговы, ложившееся на распятого, лишало его доступа в иудейский потусторонний мир, нет никаких причин не почитать его ныне как бога неиудеев. В самом деле, многие поэты и святые, не отдававшие себе отчета в его бескомпромиссном иудаизме, поклонялись ему как еще одному Таммузу, Дионису, Загрею, Орфею, Гераклу или Осирису.
ACHAIFA (Ахаифа), OSSA (Осса), OURANIA (Урания), HESUCHIA (Есухия) и IACHEMA (Иахема) – пять кардинальных точек, через которые дух года проходит в культе Геракла Канопского, – можно выразить следующей формулой:
Климент Александрийский приводит изречение из Евангелия от евреев, по-видимому представляющее собой модификацию процитированной выше формулы в соответствии с потребностями христианских мистиков:
Поскольку мистик, причащаясь солярному Иисусу, вместе с ним торжествовал над смертью, он был избавлен от необходимости проходить пятую кардинальную точку. Иисус приравнивался к Есухии (покою), четвертой точке, когда деревья сбрасывают листья и погружаются в сон до первых примет весны. Весьма вероятно, что заклинание, произносимое мистагогами при посвящении в дохристианский культ Геракла, звучало так:
В утраченном Евангелии от евреев встречается фрагмент, дошедший до нас благодаря Оригену:
«…Моя мать, Дух Святой, взяла Меня за волос и перенесла на гору Табор»[529].
Табор (Фавор), как было показано выше, был древним центром поклонения золотому тельцу, то есть Атавиросу, духу года, сыну богини Ио, Хатор, Исиды, Алфеи, Деворы, – как бы мы ее ни нарекли. Отсюда можно сделать вывод, что связь греко-сирийского христианства с единственной поэтической Темой в начале II в. была очень тесной, хотя впоследствии Евангелие от евреев и было запрещено как еретическое, очевидно, потому, что слишком снисходительно трактовало языческие оргиастические культы и, возможно, не стало бы препятствовать их возвращению.
Ныне христианство – единственная сколько-нибудь значимая европейская религия. Иудаизм важен лишь для евреев, а неудачная попытка Людендорфа[530] возродить древнегерманскую религию была исключительно делом внутренней политики. Греко-римское язычество ушло с исторической сцены до конца первого тысячелетия н. э., язычеству Северо-Западной Европы, сохранявшему свои позиции вплоть до XVII в. и даже закрепившемуся в Новой Англии, положила конец пуританская революция. Император Константин, объявив христианство государственной религией римского мира, обеспечил его окончательное торжество. Он пошел на этот шаг неохотно, уступая требованиям своего войска, набранного среди представителей низших слоев, которые с радостью восприняли благоволение Церкви грешникам и отверженным, а также под давлением своих чиновников, восхищавшихся энергией и дисциплиной церковного аппарата. Аскетическая доктрина, главный элемент изначального христианства, утрачивала силу лишь постепенно, и потому только в XI в. прежнюю девственную богиню Рею, мать Зевса, отныне отождествляемую с матерью Иисуса, начинают почитать со всеми древними титулами и атрибутами и величать Царицей Небесной. Этот процесс восстановления Реи в ее божественных правах завершился лишь в XII в., однако его предвосхитило решение императора V в. Зенона заново освятить во имя Девы Марии храм Реи в Византии.