Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 117)
– Отец, что это?
– Это древняя статуя, сын мой, изображающая царя Навуходоносора, который более трехсот лет тому назад увел в рабство наших предков, ибо они прогневили Господа. Засим, как гласит легенда, он на сорок девять месяцев утратил разум и бродил по своим прекрасным дворцовым садам, точно бессмысленная тварь.
– Он и в самом деле имел такой облик?
– Нет, сын мой. Эта статуя – всего лишь аллегория его глубинного сходства с теми созданиями, из частей коих составлено его тело и конечности.
– Выходит, он и вправду щипал траву, словно бык, хлопал руками, словно птица крыльями, и выкапывал ногтями из земли червей, и не искал убежища от дождя, и более не стригся?
– Господь выказывает свое неудовольствие и более удивительными способами, сын мой.
Египетский Сфинкс сделался существом мужеского пола, подобно ассирийскому крылатому быку, ведь культ фараонов был патриархальным, хотя власть и передавалась по женской линии. Однако Сфинкс пеласгов сохранил принадлежность к женскому полу. «Сфинкс» означает «душительница», а на этрусских вазах она обыкновенно изображается бросающейся на жертвы или припавшей к их распростертым телам, ибо она совершенно обнаруживала свою природу только на исходе правления царя, прервав его дыхание. После того как она уступила права владычицы года Зевсу или Аполлону, названные художественные условности стали ассоциироваться в Греции с болезнью и смертью, а сама она стала восприниматься как дочь Тифона, дыхание которого – ветер сирокко – несет мор. Аполлон подтверждал свои притязания на титул владыки года, восседая в Амиклах на троне, покоящемся на сфинксах, якобы в ознаменование своей победы над Тифоном; такой же трон был установлен в святилище Зевса в Олимпии. Однако сфинксы по-прежнему украшали шлем Афины, ведь некогда она сама была одной из них.
В магический круг поэта может влететь и стайка крылатых сирен. Уже попытавшись ответить в главе двенадцатой на вопрос о том, под каким именем скрывался среди дев Ахилл, я, как поэт, чувствую себя обязанным искать ответ и на другой вопрос сэра Томаса Брауна, связанный с первым: «Какую песню пели сирены?» Сирен («вовлекающих», «увлекающих»)[519] было три, а вначале, возможно, девять, поскольку они вступили в неудачное соперничество с девятью музами. Обитали они на острове в Ионическом море. Согласно Платону, они были дочерьми Форкия (то есть Форкиды, Деметры-свиньи), по другим источникам – дочерьми Каллиопы или другой музы. Овидий и Гигин связывают их с сицилийским мифом о Деметре и Персефоне. Их имена приводятся по-разному: иногда «Сладкоречивая», «Сияющеликая», «Околдовывающая», иногда «Девственноликая», «Пронзительноголосая», «Набеленная». Возможно, у них были совиные крылья, поскольку Гесихий упоминает различные виды сов, называемых «сиренами», и поскольку, согласно Гомеру, совы, вместе с вещими поморниками, обитали на Огигии – острове Калипсо, скрытом зарослями ольхи. В классическую эпоху возле Суррента еще сохранялся посвященный им храм.
Все перечисленное свидетельствует о том, что они составляли коллегию из девяти жриц оргиастического культа луны, а местом их служения был островной оракул. Их песню из девяти строф можно реконструировать, не обращаясь к написанному весьма энергичным слогом стихотворению Сэмюэла Дэниела[520] «Улисс и сирена». Для этого достаточно вспомнить древнеирландские песни, например «Бог моря Брану», включенную в «Плавание Брана, сына Фебала», и «Призыв Мидира к Бевин» в «Сватовстве к Этайн». Оба стихотворения – несколько христианизированные варианты одного и того же древнего сюжета и повествуют о плавании ольхового и вороньего героя Брана (Кроноса) на его островной элизиум. Первое стихотворение, вероятно, изначально было написано от лица женщины, царицы острова, а не от лица бога моря. Во втором стихотворении Бевин и Мидира, совершенно очевидно, поменяли местами: это принцесса завлекала в нем героя, а не наоборот. Излагаемая Гомером история данайца Одиссея и сирен позволяет предположить, что имя Одиссей (согласно Гомеру, «гневный») было титулом Кроноса и дано ему из-за пурпурного цвета лица, раскрашенного соком священной ольхи. Повествование о том, как Одиссей залепил уши воском, чтобы не слышать призывного пения сирен, – в действительности свидетельство того, как в XIII в. до н. э. священный царь Итаки, воплощение бога Кроноса, отказался умирать на исходе срока своего правления. Пожалуй, это объясняет, почему он убивает всех претендентов на руку своей жены Пенелопы, предварительно, во время своего временного отречения от власти изменив до неузнаваемости внешность, запачкавшись и облачившись в лохмотья.
Сирены – Кроносу
Сирены – это птицы Рианнон; они пели в Харлехе, согласно мифу о Бране.
Но что, если в магический круг поэта забежит старая Ночная Кобыла, воплощение Кошмара? Тогда поэту внутри магического круга придется написать стихотворение, которое я передаю здесь прозой.
Если поэту явится Та, Кошмарная, он узнает ее по следующим признакам. Она предстанет ему в облике небольшой резвой кобылки, не выше тринадцати ладоней в холке, породы наподобие той, что изображена на мраморах Элгина: чалой масти, хорошо сложенной, с удлиненной головой, голубоватыми глазами, с шелковистыми гривой и хвостом. Девять ее отродий последуют за ней в облике девяти молоденьких кобылок, весьма напоминающих ее самое, вот только копыта у них будут самые обычные, а не разделенные, как у нее, на пять пальцев: такие были и у скакуна Юлия Цезаря. На шее у нее будет сияющий конский нагрудник, из тех, что археологи именуют «маленькой луной», «lunula», тонкий диск уиклоуского[521] золота в форме полумесяца с более широкими, чем можно ожидать у молодой луны, и высоко поднятыми концами, завязанный сзади, на ее горделиво изогнутой шее, льняной тесьмой алого и белого цветов. Как говорит о ней Гвион во фрагменте «Песни о конях» («Can y Meirch», «Кан и Марх»)[522], по ошибке включенном в «Битву деревьев» (строки 206–209) и задуманном как часть монолога самой Белой богини:
Ее бег, когда она прижимает уши, воистину ни с чем не сравнится, ни один крупный чистокровный скакун не выдержит долгого состязания с нею, чему свидетельство – плачевное состояние, в котором утром, при первом крике петуха, пребывали в стойле бедные лошади, в полночь уведенные ведьмами для безумной полуночной скачки: шкура их блестит от пота, бока вздымаются и опадают, морды в пене, они едва держатся на ногах.
Поэту надлежит обращаться к ней «Рианнон, великая королева» и отнюдь не позволять себе грубость, каковую обнаружили при встрече с нею Один и святой Витольд, и приветствовать ее с тем же уважением и любезностью, какую Кемп Оуэн выказал в балладе Отвратительному Дракону[523]. Она отплатит любезностью и проведет его по своим гнездам.
Но я бы хотел задать ей очень личный вопрос: не случалось ли ей добровольно предлагать себя в жертву себе самой? Полагаю, в ответ она лишь с улыбкой покачает головой: «Нет, не случалось», – ибо примеры ритуального убийства женщин в европейской мифологии редки, и большинство из них относятся к эпохе осквернения ахейскими завоевателями святилищ богини. О том, что ахейцы насиловали и вырезали Ее жриц, свидетельствуют битвы Геракла Тиринфского с амазонками, с самой Герой (он ранил ее в грудь) и с девятиглавой Гидрой, чудовищем, изображаемым на греческих вазах в облике гигантского осьминога с головами на конце каждого щупальца. Едва Геракл отрубал Гидре одну голову, как тотчас вырастала новая, пока он не догадался прижигать каждое обезглавленное щупальце: иными словами, нападения ахейцев на святилища, в каждом из которых им оказывали сопротивление девять вооруженных жриц оргиастического культа, оканчивались неудачей до тех пор, пока ахейцы не сожгли священные рощи. «Гидрия» – это жрица культа воды с гидрией, то есть с ритуальным сосудом для воды, а осьминог был морским животным, запечатленным не только на посвященных богине крито-минойских предметах искусства, но и в бретонских скульптурах бронзового века.
Легенды о царевнах, подобно Ифигении или дочери Иеффая, приносимых в жертву богам, повествуют о пришедшей на смену матриархату патриархальной эпохе, а судьба, якобы ожидавшая Андромеду, Гесиону и других царевен, которых в последнюю минуту спасают от неминуемой гибели герои, возможно, результат иконотропического искажения дошедших до нас фресок, скульптур и росписей. Царевна отнюдь не приносится в жертву морскому чудовищу или дикому зверю; нагую, ее приковывал к прибрежной скале Бел, Мардук, Персей или Геракл, уже победивший чудовище, ее порождение. Однако табу на убийство жрицы теоретически могли отменять в очень редких случаях, например в конце каждого периода, именовавшегося «saeculum» и длившегося от ста до ста десяти лет, когда, согласно Дионисию Периегету[524], оканчивала свои дни жрица Карменты и вносились изменения и исправления в календарь.