Роберт Говард – Соломон Кейн и другие герои (страница 57)
А сам Ариара? Его племя являлось частицей множества, ибо племя Меча прибыло в Британию не в одиночку. Племя Реки жило здесь прежде нас, а племя Волка появилось позже. Они были арийцами, как и мы, — светлоглазыми, рослыми и белокурыми. Мы с ними воевали. Просто по свойству разных ветвей арийцев враждовать между собой. Так ахейцы дрались с дорийцами, так резали друг другу глотки кельты с германцами. Уместно вспомнить и эллинов с персами — это ведь некогда был единый народ, который столетия переселений разделили надвое. Их встреча, случившаяся через века, залила кровью и Грецию, и Малую Азию.
Поймите правильно: будучи Ариарой, я ничего этого, конечно, не знал. Ариара понятия не имел о вековых миграциях, волнах и ветвях своей расы. Я только знал, что мое племя живет здесь по праву завоевания, что сто лет назад мои предки обитали на широких равнинах где-то далеко на востоке, и там жило еще множество таких же свирепых, желтоволосых, светлоглазых людей, как я сам. Мои предки отправились на запад в ходе великой перекочевки. И в пути, сталкиваясь с людьми других рас и племен, мои соплеменники втаптывали их в пыль. А когда перед ними оказывались такие же светлоглазые и белобрысые, принадлежавшие то к более старым, то к более юным ветвям, — завязывался беспощадный яростный бой, диктуемый древним, лишенным всякой логики арийским обычаем. Вот что знал Ариара. И я, Джон О’Доннел, знающий так много и так мало по сравнению с я-Ариарой, сумел сложить воедино познания этих двух разных личностей и сделать выводы, которые наверняка удивили бы многих именитых историков и ученых.
Известный факт: в условиях мирной оседлости арийцы деградируют, причем быстро. Кочевой образ жизни — вот их стихия. Когда они садятся на землю и принимаются за сельское хозяйство, они своими руками прокладывают себе дорогу к упадку. Оградив же себя городскими стенами, арийцы тем самым подписывают себе приговор. Будучи Ариарой, я хорошо помнил рассказы стариков о том, как на путях великого кочевья сыны Меча обнаруживали деревни белокожих светловолосых людей, ушедших на запад многими веками ранее и отказавшихся от кочевой жизни, чтобы поселиться среди смуглых поедателей чеснока и, подобно им, добывать пропитание на земле. Старики рассказывали, какими мягкотелыми и слабыми оказывались те люди, как легко они уступали бронзовым клинками племени Меча…
А теперь посмотрите-ка — разве не такова вся история сыновей ариев? Смотрите, как легко перс последовал за мидийцем, грек — за персом, римлянин — за греком… а за римлянином — и германец. А чуть позже путем германских племен проследовали и нордические — когда первые достаточно размякли, проведя столетие или около того в мирном безделье. И сделали своей добычей уже награбленное на юге.
Однако позвольте же наконец рассказать вам про Кетрика… Ха! У меня волоски сзади на шее встают дыбом от ненависти, стоит только произнести его имя!.. Ходячий атавизм? О да! Возврат к древнему, давно забытому физическому типу? Верно и это. Но не к типу какого-нибудь добропорядочного китайца или монгола позднейших времен. Датчане загнали его предков в холмы Уэльса; и вот там в какой-то несчастный день средневековой эпохи и подмешалась аборигенская струйка в чистую саксонскую кровь кельтского происхождения… чтобы долго, очень долго ничем себя не проявлять… Когда и как это могло произойти? Ни пикты, ни уэльские кельты никогда с Детьми Ночи не сочетались. Но среди тех наверняка нашлись уцелевшие; сброд, прятавшийся в угрюмых горах, пережил все времена и эпохи. Во дни Ариары они едва напоминали людей. Что же должна была сделать с ними еще тысяча лет вырождения и упадка?
Что за гнусная тень прокралась в замок Кетриков в какую-то позабытую ночь? Или выпрыгнула из тьмы, чтобы схватить женщину их рода, заплутавшую среди холмов?
Я едва могу заставить себя вообразить такую картину… Но мне совершенно точно известно: когда Кетрики поселились в Уэльсе, там еще водились пережитки отвратительной змеиной эпохи. А может, водятся и посейчас. Но этот оборотень, это исчадие тьмы, носящее благородную фамилию Кетрик, отмечено знаком змеи — и мне не знать отдыха и покоя, пока оно не будет уничтожено. Ибо теперь я знаю, кто он на самом деле. Его дыхание поганит чистый воздух, а прикосновение оставляет на зеленой земле скользкий след. Звук шепелявого, шелестящего, шипящего голоса наполняет меня ужасом, а вид раскосых глаз будит в душе боевое безумие.
Ибо сам я происхожу из царственной расы. Существование таких, как он, — оскорбление и угроза для нас, оно сродни шипению змеи, прижатой сапогом, но еще не растоптанной. Моя раса — раса королей, хотя бы сейчас от беспрестанного прилития крови побежденных она и испытывала упадок. Эта-то кровь сделала темными мои волосы, а коже придала смуглость. Но величавую осанку и синие глаза царственного арийца я еще сохранил!
И, подобно предкам — подобно Ариаре, который давил ногами змееподобную дрянь, — я, Джон О’Доннел, искореню ползучую тварь, этого монстра, порожденного грязной капелькой рептильной крови, так долго дремавшей в чистых саксонских жилах, этого пережитка, продолжающего дразнить и тревожить сынов ариев. Кое-кто говорит, будто после удара по голове я чуточку повредился в рассудке; на самом деле все наоборот — тот удар открыл мне глаза, позволив узреть истину. Мой наследный враг часто в одиночку гуляет по пустошам, влекомый — пусть он сам того не осознает — древними побуждениями. Во время одной из таких прогулок наши пути обязательно пересекутся. И когда это произойдет, его гнусная шея хрустнет в моих руках — так же, как, будучи Ариарой, я ломал шеи нечистым порождениям ночи… давно, очень давно…
А потом пускай они хватают меня — и пускай уже мою шею сворачивает веревочная петля, если они пожелают. В отличие от моих друзей, я прозрел. И перед лицом древнейшего арийского бога я сохраню верность своему племени. И что за дело мне до суда слепцов?
Темный человек
Резкий ветер мчал над землей снег. У каменистого берега ревел прибой, в открытом море со стонущим шумом катились длинные свинцовые волны. Над побережьем Коннахта неуверенно занимался серый рассвет. Вдоль полосы прибоя устало тащился рыбак — человек грубого и сурового вида, вполне под стать своей родной земле. Его обувь составляли полосы выделанной кожи, которыми были обмотаны ступни, а довольно скудная одежда была сшита из оленьей шкуры. Он шел и шел вдоль берега и казался нечувствительным к холоду и кусачему ветру, словно мохнатый зверь, которого он так напоминал внешне. Потом он остановился. В пелене летящего снега и морского тумана обозначился силуэт еще одного человека. У края воды стоял Турлог по прозвищу Дуб, то есть Черный.
Он был почти на голову выше коренастого рыбака и обладал осанкой воина. Когда видишь подобного человека, взгляд поневоле задерживается на нем! В Турлоге было полных шесть футов и один дюйм росту, он казался худощавым и стройным, но лишь по первому впечатлению. В нем попросту не было ничего лишнего. Широченные плечи, выпуклая грудь… сила быка, помноженная на быстроту и гибкость пантеры. И каждое, даже самое незначительное движение являло величайшую слаженность всего тела, готового сработать со стремительной точностью стального капкана, — черта, присущая несравненным бойцам. Вот каков был Турлог Дуб, Черный Турлог из клана О’Брайена.
Он вправду был черноволос, да еще и темен лицом. Из-под густых бровей поблескивали глаза, горевшие вулканическим синим огнем. Чисто выбритое лицо несло печать угрюмой суровости, присущей скалистым горам и полуночному океану. Как и рыбак, Турлог был плотью от плоти этого неласкового западного края.
На голове у него сидел шлем, самый простой, без забрала, гребня или приметного символа. От шеи до середины бедра его тело прикрывала плотно прилегающая вороненая кольчуга. Килт, надетый под броню, доходил до колен — тусклая буроватая ткань, ничем не украшенная. Ноги воина обвивала прочная кожа, вполне способная, если придется, отвести скользящий удар клинка. Потасканные сапоги, что называется, видали виды.
На широком ремне, опоясывавшем поджарое тело, висел длинный прямой кинжал в кожаных ножнах. На левой руке Турлога висел небольшой щит — деревянный, обтянутый кожей. Эта кожа, и без того мало уступавшая по прочности железу, была еще усилена стальной полосой, а посередине торчал короткий тяжелый шип. А на правом запястье висел боевой топор, и он-то в самую первую очередь приковал к себе внимание рыбака. Это оружие, снабженное трехфутовой рукоятью, было очень изящных пропорций и линий и выглядело даже чуть легковатым — особенно по сравнению с огромными секирами северян, с которыми рыбак его сразу же мысленно сопоставил. Впрочем, ему было известно, что всего лишь три года назад именно такие топоры нанесли северным ордам сокрушительное и кровавое поражение, навсегда положив конец засилью пришельцев из-за моря.
Тут надо заметить, что топор был в своем роде личностью, точно так же, как и его владелец. Однолезвийный, он был снабжен двумя недлинными трехгранными шипами — на обухе и на вершине. И, подобно самому Турлогу, в действии топор оказывался разрушительнее и грознее, чем с виду. Выверенные линии рукояти и лезвия говорили о том, что это было оружие для опытной руки — стремительное и смертоносное, как кобра. Стальная головка топора была великолепной ирландской работы, лучше которой на ту пору не нашлось бы во всем мире. А рукоять, вырезанная из сердцевины столетнего дуба, особым образом укрепленная над огнем и усиленная сталью, была прочней кованого железа.