Роберт Говард – Соломон Кейн и другие герои (страница 58)

— Ты кто? — с некоторой бесцеремонностью уроженца Запада спросил рыбак.

— А ты кто такой, чтобы спрашивать? — прозвучало в ответ.

Взгляд рыбака обратился к единственному украшению воина — тяжелому золотому браслету на левой руке.

— Гладко выбрит и коротко стрижен, как принято у норманнов… — принялся он рассуждать. — Да еще и темноволосый. Стало быть, ты Турлог, которого объявили вне закона в клане О’Брайен. Далековато забрел, как я погляжу! Помнится, тебя видели в холмах Виклоу, где ты без разбору нападал и на людей О’Рейлли, и на солодовников…

— Может, я и вне закона, но есть-то хочется, — проворчал далькассиец.

Рыбак передернул плечами. Тяжек путь одиночки! Тогда, во дни кланов, человек, изгнанный собственной родней, становился отверженным хуже какого-нибудь сына Ишмаэля. Любой мог безнаказанно поднять на него руку. И рыбак был премного наслышан о похождениях Турлога Дуба — человека странного, невыносимого и озлобленного, жуткого в схватке и блистательного в боевых замыслах… и подверженного внезапным приступам странного безумия, которое резко выделяло его среди обычных людей — даже в ту бешеную эпоху и даже в тех не слишком кротких местах.

— Кусачая сегодня погодка, — сказал рыбак, только чтобы не молчать.

Турлог окинул взглядом его нечесаную бороду и всклокоченные патлы, после чего спросил:

— У тебя есть лодка?

Тот кивнул в сторону небольшой укромной бухты, где, не опасаясь бури, стояло на якоре легкое суденышко. Его обводы говорили о труде и искусстве сотен поколений людей, живших лишь морем и тем, что удавалось добыть из него в нелегкой борьбе.

— Лодчонка выглядит не особенно мореходной, — проговорил Турлог.

— Чего-чего? Не особенно мореходной? Если ты вправду родился и вырос на западном побережье, мог бы разбираться получше! Да я на ней в одиночку плавал в бухту Драмклиф и назад, а ветер был такой, что сам дьявол застудил бы глотку!

— И чего ради? В подобную волну рыбу не ловят…

— А ты не воображай, будто лишь вы, вожди, ради удовольствия рискуете головами. Вот, святые угодники соврать не дадут, — я в самый шторм плавал до Баллинскеллинга и назад просто чтобы потешиться!

— Значит, корыто мне сойдет, — сказал Турлог. — Так я заберу твою лодку.

— Дьяволов хвост ты у меня заберешь! И вообще, что за речи? Надумал уехать из Эрина — отправляйся в Дублин и садись на корабль к своим приятелям-датчанам…

Турлог угрожающе оскалился. Смотреть на это было по-настоящему страшно. Он сказал:

— Люди расставались с жизнью и за менее дерзкие слова…

— А что? Или неправда, что ты связался с датчанами? И разве не за это твой клан выпроводил тебя умирать с голоду на вересковых пустошах?

— Ревность двоюродного брата и женская злоба, вот что было причиной, — проворчал Турлог. — Меня оболгали… но довольно об этом. Не видел ли ты на днях в здешних водах длинного корабля, шедшего с юга?

— А то как же, — ответил рыбак. — Три дня назад мы заметили корабль с драконом на носу, стремительно уходивший от шторма. Он не причаливал к берегу — поди, разбойники мало что получили от западных рыбаков, разве что крепкие тумаки…

— Похоже, это был Торфель Светловолосый, — покачивая на темляке топор, пробормотал Турлог. — Я знал…

— Так что, на юге случился морской набег?

— Шайка грабителей напала ночью на замок Килбаха. Было сражение, и пираты увезли Мойру, дочь Муртага, вождя далькассийцев.

— Слышал я про нее, — вполголоса ответил рыбак. — Значит, на юге станут точить мечи. Станут пахать море и собирать кровавую жатву! Верно, чернявый?

— Ее брат Дермод получил мечом по ноге и лежит беспомощный. Земли клана грабят с востока Мак-Муррахи, а с севера — О’Конноры. Племени надо защищаться, и даже для поисков Мойры много воинов выделить они не сумеют, потому что речь идет о жизни или гибели клана. С тех пор, как не стало великого Брайена, вся Эрин колеблется под троном далькассийцев… Но даже и в таких обстоятельствах Кормак О’Брайен снарядил корабль и погнался за грабителями, только их ловить — все равно что пытаться выслеживать диких гусей. Люди думают, что на них напали датчане из Конингбега. Что тут сказать… У нас, изгнанников, есть кое-где длинные уши… Так вот, в Килбахе побывал Торфель Светловолосый, хозяин острова Слайн, который северяне называют Хелни. Это в Гебридах. Туда-то он девочку и увез, и я намерен за ним последовать. Одолжи лодку!

— Да ты спятил! — вырвалось у рыбака. — Ты сам себя слышишь? Из Коннахта на Гебриды — в беспалубной лодке?.. Да в такую-то непогодь? Нет, точно спятил…

— Я бы все-таки попытался, — ответил Турлог. — Так ты мне лодку-то одолжишь?

— Нет!

— Я ведь могу тебя убить и просто забрать ее…

— Можешь, — непоколебимо ответил рыбак.

— Ах ты свин этакий! — рассерженно рявкнул изгнанник. — Принцесса Эрина в лапах у рыжебородого северного насильника — а ты торгуешься из-за лодки, точно какой-нибудь сакс!

— Слушай, мужик, а мне что, по-твоему, жить не надо? — с не меньшей страстью отозвался рыбак. — Отберешь лодку, я же с голоду сдохну! Когда я еще раздобуду подобную? Их, таких, — раз, два, и обчелся!

Турлог потянулся к браслету на своей левой руке.

— Я тебе заплачу, — сказал он. — Вот обручье, которое своими руками надел мне Брайен Бора перед сражением при Клонтарфе. Держи! За него ты сотню лодок себе купишь… Мне случалось голодать, но и тогда я с ним не расстался. Теперь, вижу, настал час последней нужды…

Но рыбак отрицательно замотал головой, его мысль следовала своеобразной логике, присущей гэлам.

— Нет! — сказал он. — Моя убогая хижина — не место для браслета, которого касались руки короля Брайена! Оставь его себе — и, во имя всех святых, забирай лодку, раз так уж приспичило!

— Ты получишь ее обратно, когда я вернусь, — пообещал Турлог. — И впридачу, если повезет, — золотую цепь, что сегодня украшает бычью шею какого-нибудь северного морского бродяги…

Непогожий, свинцовый день был печален. Стонал ветер, и монотонный рокот моря, казалось, рассказывал о глубинной скорби всех сердец мира. Стоя на скалах, рыбак провожал глазами утлое суденышко, которое, лавируя, быстрой змейкой пробиралось между утесистыми островками — пока наконец открытое море не подхватило ее и не понесло, точно легкое перышко. Ветер всей мощью ударил в маленький парус, лодочка содрогнулась, накренилась — но затем выправилась и стремительно помчалась прочь от берега. Она быстро уменьшалась, становясь крохотной точкой у пасмурного горизонта… А потом снова пошел снег, и в морской дали сделалось невозможно что-либо разглядеть.

Какой-то частью разума Турлог вполне осознавал полное безумие затеянного им предприятия. Ну так что ж с того! Он с детства привык к тяготам, опасностям и смертельному риску. Холод, лед, снег с дождем и бешеный ветер — все это быстро довело бы до смерти более изнеженного и слабого человека, но Турлога лишь понуждало полнее напрягать силы. И то сказать, он был жилист и вынослив, как волк. Турлог Дуб выделялся даже среди своего племени, чья телесная крепость неизменно поражала самых закаленных норманнов. При самом появлении на свет новорожденного мальчишку закинули в снежный сугроб, дабы испытать его право на жизнь. Его детство и ранняя юность прошли среди гор, береговых откосов и суровых пустошей запада. Он ни разу не надевал тканой одежды, пока не достиг возраста мужества; весь наряд этого сына далькассийского вождя составляла волчья шкура. Еще прежде своего изгнанничества он плавал без устали и был способен день-деньской бежать рядом с лошадью, и та утомлялась первой. Позже, когда из-за клеветы завистливых родственников Турлог зажил жизнью бродячего волка, его закалка и жизнеспособность достигли высот, которых цивилизованный человек попросту не способен представить.

…Спустя время снег прекратился, небо мало-помалу расчистилось, но ветер продолжал дуть. Турлог волей-неволей держался в виду берега, избегая подводных камней, о которые, казалось, его суденышко вот-вот должно было разбиться. При этом он не покладая рук управлял парусом и рулем и действовал веслами. Подобное едва ли удалось бы даже одному из тысячи умелых мореходов, но Турлог справился. Он легко обходился без отдыха и сна, только время от времени запускал руку в мешочек со съестными припасами, которыми на прощание снабдил его рыбак.

Когда он достиг Малин-Хэда, непогода чудесным образом успокоилась. По морю еще гуляла тяжелая зыбь, но шторм прекратился, сменившись свежим ветром, который весело нес легкую лодку вперед. Дни и ночи сменяли друг друга — Турлог упорно шел на восток. Лишь однажды он причалил к берегу, чтобы запастись пресной водой и несколько часов поспать.

Держа руку на руле, он все вспоминал последние слова, услышанные перед отплытием от того рыбака.

«И чего ради ты рискуешь головой во имя клана, который награду назначил за эту самую голову?»

Турлог, помнится, только пожал плечами в ответ. Кровь — это вам не водичка. Она имеет значение. То обстоятельство, что кровная родня выгнала его взашей и отправила умирать загнанным волком на пустошах, вовсе не отменяло родства. И потом, малышка Мойра, доченька Муртага на-Килбаха, была тут совершенно ни при чем. Турлог хорошо помнил ее. Он играл с ней, когда сам был мальчишкой, а она едва вышла из младенчества. И он не забыл чудесную глубину ее серых глаз, шелковый отлив густых черных волос, нежную белую кожу. Мойру даже в детстве отличала дивная красота… По сути, она и сейчас была еще девочкой, ведь сам Турлог, родившийся на много лет раньше, был вполне молод.