Роберт Говард – Соломон Кейн и другие герои (страница 56)

Мое племя не станет воздавать мне почестей. Для этого оно слишком презирало Детей Ночи. Но те из карликов, что избегнут моего топора, станут вспоминать меня и содрогаться…

Так я твердил себе, бешено сжимая рукоять бронзового топора, вставленного в расщеп дубового топорища и крепко примотанного сыромятным ремнем…

И вот моего слуха коснулись звуки свистящей, шипящей речи, а обоняния достиг гадостный запах — вроде бы человеческий, но все-таки не совсем. Еще несколько мгновений — и я покинул густую тень леса, выйдя на широкое открытое пространство. Я никогда еще не видел поселений Детей. Передо мной было скопище земляных куполов с низкими дверными отверстиями, заглубленными в землю; грязные полуземлянки, о которых я когда-то слышал от стариков. Те же старики утверждали, будто жилища Детей соединялись подземными коридорами, так что деревня напоминала то ли муравейник, то ли сплетение змеиных нор. Не было ли там более длинных тоннелей с выходами далеко в стороне от селения? Оставалось только догадываться…

Перед куполами виднелась обширная толпа тварей. Они оживленно шипели, бормотали, несли какой-то вздор на своем языке.

Я загодя ускорил шаги и, вырвавшись из тени, помчался со всей скоростью, присущей моему быстроногому племени. Заметив приближение мстителя, плоскоголовые разразились криком. Я вылетел из леса — рослый, весь окровавленный, с пылающими глазами. Издав свирепый боевой клич, я швырнул в них отсеченную голову предводителя — и сам прыгнул следом, точно раненый тигр!

Вот теперь им больше некуда было бежать, негде спастись. Попытайся они укрыться в своих тоннелях, я ворвался бы за ними туда и преследовал бы их до самых недр преисподней. Они сообразили, что им оставалось только убить меня, — и сомкнулись вокруг, числом не менее сотни.

Я сражался, не мечтая о славе, как в бою против достойных врагов. Но древнее боевое бешенство, унаследованное от предков, кипело в моей крови, и запах крови и смерти щекотал мои ноздри.

Я не знаю, скольких убил. Я только помню, что они клубились вокруг меня и были подобны змее, опутавшей волка, а я рубил и рубил, пока не затупилось лезвие топора и он не превратился в простую дубину, но и тогда я продолжал сплющивать черепа, проламывать головы, крошить кости, разбрызгивать кровь и мозги, творя кровавую жертву Ил-маринену, богу племени Меча.

Кровь текла из полусотни ран, что нанесли мне враги, я почти ничего не видел из-за удара, пришедшегося по глазам, я почувствовал, как глубоко в пах мне вонзился каменный нож, а удар дубинки рассек кожу на голове. Я упал на колени, но, шатаясь, вновь поднялся. В густом багровом тумане плавали косоглазые, оскаленные в ухмылках, гнусные рожи врагов. Я ударил не целясь, точно умирающий тигр, — и еще несколько змеиных морд растеклись кровавыми пятнами.

Этот яростный удар заставил меня потерять равновесие, и тотчас татуированная лапа вцепилась мне в горло, а в ребра вошло кремневое лезвие и злобно провернулось в ране. Я вновь свалился под градом ударов, но тварь с ножом оказалась как раз подо мной — и моя левая рука нащупала шею врага и сломала ее, не дав гадине уползти.

Жизнь быстро покидала меня… Сквозь шипение и завывание Детей Ночи я внятно услышал голос Ил-маринена. И я упрямо поднялся еще раз — невзирая на сущий водоворот дубинок и копий. Теперь я уже совсем не мог видеть врагов. Я лишь чувствовал их удары и знал, что они совсем рядом. Покрепче утвердившись на ногах, я цепко перехватил скользкое от крови топорище… И, вновь призвав Ил-маринена, я высоко вознес топор и вложил всю силу в последний страшный удар. Должно быть, я умер прямо стоя, ибо ощущение падения мне не запомнилось. Прежде чем тьма и небытие окончательно захлестнули меня, я испытал последний миг свирепого восторга — черепа еще крошились под моими руками, я еще мог убивать…

…Я очнулся как от толчка. Я лежал, раскинувшись, в большом кресле, и Конрад брызгал на меня водой. Голова раскалывалась от боли, кожу на лице стянула полузасохшая струйка крови. Кироуэн, Тэверел и Клеменс взволнованно суетились вокруг… а Кетрик стоял прямо передо мной, еще держа в руках топорик и натянув на лицо выражение вежливого смятения, в котором, впрочем, не участвовали глаза.

При виде этих чертовых глаз меня вновь охватила багровая ярость.

— Ну вот, — говорил между тем Конрад. — Я же сказал, что сейчас он очнется. Подумаешь, легкий ушиб! Ему и покрепче доставалось, и ничего. Ну что, О’Доннел, как ты, в порядке?

Тут я растолкал их всех и, тихо зарычав от ненависти, бросился на Кетрика. Захваченный врасплох, он не имел возможности защититься. Мои руки сомкнулись у него на шее, и мы вместе упали, разнеся в щепы диван. Остальные разразились возгласами изумления и ужаса и бросились нас разнимать… Вернее — отрывать меня от моей жертвы, ибо косоватые глаза Кетрика уже лезли из орбит от удушья.

— Бога ради, О’Доннел! — силясь разомкнуть мою хватку, вскричал Конрад. — Что на тебя такое нашло? Кетрик совсем не хотел тебя ударить… Да отпусти же, идиот!

Невозможно передать словами гнев, обуявший меня. И это были мои друзья! Мужчины моего племени!.. Как же я клял и их, и их несчастную слепоту, пока они отдирали от горла Кетрика мои пальцы!.. Наконец он сел, пытаясь отдышаться и ощупывая синие пятна, оставленные моими руками. А я все бранился на чем свет стоит и рвался к нему, и, правду молвить, едва не расшвырял четверых державших меня.

— Глупцы!.. — кричал я. — Руки прочь! Пустите! Дайте мне исполнить долг перед племенем! Близорукие глупцы!.. Да какое мне дело до этого удара, что он нанес! Он и его народ творили худшие дела во тьме минувших веков! Глупцы, он помечен числом зверя, числом рептилии! Он из тех змеелюдей, которых мы искореняли много столетий назад! Я должен его растоптать, истребить, стереть с земли, чтобы он ее не поганил!..

Так я бредил, вырываясь, и Конрад шепнул Кетрику через плечо:

— Вон отсюда, скорей! Видишь, он не в себе… Поди прочь, пока он в помрачении чего похуже не натворил!

…И вот я смотрю на спящие склоны, на лес за дальними холмами — и размышляю. Каким-то образом случайный удар древнего каменного топора отбросил меня далеко в прошлое, в иную эпоху. Я в самом деле стал Ариарой, и, пока был им, ни о какой иной жизни я даже не подозревал. Сон? О нет, это был не сон… Это был шальной осколок реальности, в которой я, Джон О’Доннел, когда-то жил и погиб и в которую меня нечаянно занесло сквозь бездны времен. Эпохи подобны плохо подогнанным шестерням, скрежещущим во мраке. Редко — очень редко! — но все же случается, что их зубцы совпадают. Тогда части головоломки на мгновение складываются воедино, и людям удается бросить взгляд за пелену будничной слепоты, которую мы называем реальностью.

Будучи Джоном О’Доннелом, я в то же время был Ариарой, мечтавшим о славе на охоте, на пиру и на войне — и умершим на куче окровавленных вражеских тел… когда-то очень давно, в незапамятную эпоху. Когда же это могло произойти? И где?

На последний вопрос я могу вам ответить. Горы и реки изменяют свой облик, пейзажи становятся неузнаваемыми… но безлесных холмов перемены касаются в самую последнюю очередь. Я смотрю на них сегодня — и вспоминаю, и вижу их глазами не Джона О’Доннела, но Ариары. Они не слишком-то изменились. Лишь громадный лес съежился, а во многих местах и вовсе исчез. Но не подлежит сомнению, что именно здесь, на этих холмах жил, сражался и любил Ариара, а вон в том лесу встретил свою гибель. Кироуэн ошибался… Маленькие, смуглые, свирепые пикты не были самым первым народом, населившим острова. И до них здесь жили… да-да, те самые Дети Ночи. И мы уже знали о них, когда настал наш черед завоевывать земли, позже названные Британскими островами. Мы с ними встречались за много столетий до переселения. О них рассказывали наши легенды и мифы. И здесь, в Британии, мы вновь увидели Детей Ночи, потому что пикты не смогли их начисто уничтожить.

Да и пикты — кто бы что ни говорил по этому поводу — нас не так уж сильно опередили. Мы теснили их перед собой, продвигаясь вперед из дебрей Востока. Я, Ариара, знал стариков, хорошо помнивших этот путь, измерявшийся столетиями. Желтоволосые женщины рожали их среди лесов и степей. Становясь юношами, они шагали впереди переселенческих орд…

Что касается «когда», на этот вопрос ответить сложнее. Но я, Ариара, был совершенно точно арийцем, как и все мое племя. А оно было капелькой в одном из бесчисленных ручейков, распространивших по белому свету желтоволосых голубоглазых людей. Кельты были не первыми, кто явился в западную Европу. Я — Ариара — по крови и внешности соответствовал людям, разрушившим Рим, но моя ветвь была куда старше. Бодрствующий разум Джона О’Доннела не сохранил даже эха наречия, которым я пользовался, но я знал, что родной язык Ариары имел такое же отношение к древнекельтскому, как сам древнекельтский — к современному гэльскому.

…Ил-маринен! Я помню древнего бога, к которому взывал Ариара, — древнего, древнего бога, учившего людей обработке металлов. Тогда это была бронза. Ибо Ил-маринен являлся одним из основных арийских божеств, от которого произошла уйма других; в эпоху железа он был Виландом и Вулканом. Но для Ариары это был Ил-маринен.