Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 71)

Старик замолчал. Может статься, подбирал слова, отметая те, что приходили на ум сами собой. Теперь его рассказ подошел к точке, где могла потребоваться убедительность – вместе с некоторой долей притворства.

– Что в это время делал мистер Парвис? – спросил Гамбл, пытаясь приободрить его и изгнать повисшую паузу, все так же не гнушаясь ролью въедливого дознавателя.

– Он спал, – ответил старик, и в его голосе послышались новые нотки. – Или отдыхал в своем номере – это точно.

Это случилось на другой день после нашего приезда. Как я уже говорил, мы тогда долго плутали по солнечному городу, и за все это время чего только не съели и не выпили. Мистер Парвис сказал, что желает прилечь. Я б и сам поступил также, да только впервые за весь наш вояж подвернулся шанс прогуляться одному. Мы с боссом договорились о времени моего возвращения, и я отправился в ту часть города, которую еще не успел повидать, – к южному берегу северного озера. Слушаете? Тот район, говорил Кирконторни, ветшал, стоял неухоженный, поэтому мы в него не заглядывали. Конечно, вид на южную сторону многое значит в Финляндии, особенно для состоятельного человека с хорошими связями – для такого, как мистер Данцигер.

К вечеру собрался уже упомянутый мною туман – густой, но стелющийся неровно: кое-где стоял пеленой, где-то с просветами, как поляны посреди чащи. Ветер его так и закручивал и сносил к озеру. Эти клубы выглядели очень странно, особенно подсвеченные солнцем; и то ли жарко было, то ли холодно, то ли все разом. Я сошел, не торопясь, к северному окоему озера – не успел там побывать, но приметил, что в конце улиц в той стороне маячит вода. Городок, как я уже сказал, по большей части обступил гряду холмов– то есть, чтобы попасть от одного озера к другому, нужно сперва карабкаться в гору, а потом с горы. Поэтому там было как бы два разных района. Гряда, к тому же, плавно сходила на нет в западном направлении – и совсем пропадала у общего на два озера плёса. Говоря «плёс», я имею в виду пролив – по нему с северного озера приходили пароходы и становились на якорь в южной городской окраине. Все это я хорошо запомнил – городок размером с Юнилинну даже начинающий землемер с одного прохода прочтет, что детскую книжку. А я там ходил целых четверо суток.

Вид у северной набережной был воистину затрапезный – дорожка вся в ухабах, что-то вроде приозерного шоссе, и дома возле, которые то ли еще ждали съемщиков, то ли просто стояли пустыми. Я заметил пару складских зданий – и теми, похоже, никто давно не пользовался. Район производил странное впечатление. Я думал, это в основном потому, что на улицах совсем не было играющих детей, как обычно в таких городах. На самом деле там вообще практически никого не было. Это место напомнило мне, как мало я знаю иностранные уклады. Но уж про ту ужасную гражданскую войну, что прошла по Финляндии считанные годы назад, я, конечно, слышал.

Но гораздо более интересный вид открывался на озеро. За треть мили от берега там был островок, весь поросший лесом. На него был закинут деревянный мосток – от того места, где я стоял, сотня-другая ярдов. У самого острова охват, думаю, где-то в полмили был, ну или слегка побольше. Говоря «поросший лесом», я, конечно, имею в виды густые заросли, дремучие, сплошные. Лес не хвойный, деревья большие, раскидистые – явная высадка, бог знает, для чего. Я сперва решил, что это заповедник, а потом пригляделся – то труба дымовая торчит, то конек крыши, то солнце в окне сверкнет. Еще кое-где виднелись остатки лодочных причалов – такие развалины, что их почти не заметно. И ни одной, собственно, лодки – хоть по всей Финляндии их полно у любого обжитого бережка.

Я решил разведывать местность, подошел к мостку – и только тогда понял, какой он обветшалый. Настил поперечный – добротный, футов шесть ширины, и по обе стороны поручни. Вот только на них руку было страшно положить – того и гляди рухнут прямо в воду; да и в настиле досок не доставало. Одному человеку – не компании, конечно, но откуда там компании взяться, – может, и можно было пройти, но эти дыры меня пугали, да и клочья тумана на мосту, и злющее течение под мостом. Место, кстати, не судоходное, хоть и впадало в плёс – мосток едва-едва поднимался над водой. Как его те островные лодки проходили в былые времена – непонятно. Я подумал, что настил этот, видимо, подтапливает нередко, вот он и страдает; сомнительная, скажем так, с инженерной точки зрения, конструкция – но высокая навесная переправа требовала немалых средств, и едва ли тот островок заслуживал подобных привилегий. А все-таки я никак не мог понять, как обитатели острова обходятся развалюхой вместо моста.

Если не заповедник – чье-нибудь частное домовладение. Пройду по мосту – и уткнусь в запертые ворота с каким-нибудь предостережением, которое и прочесть не смогу. Чего-то такого я ждал – и ничего такого не нашел. От противоположного конца моста ветвились три тропки – одна вдоль южного берега, просматриваемого, другая вдоль северного, а третья забиралась на склон островной, хоть и крутой, но типично невысокий. Кругом – ни звука, ни души, плотный туман все глушил и пробирал до костей. То ли в тот вечер он был гуще обычного, то ли островные заросли как-то его влекли – не суть важно; важно, что я как обернулся – за спиной ничего совсем не увидел, так стало мглисто, белым-бело. Я подумывал вернуться, но не находил разумной причины. Я от мистера Парвиса ушел только полчаса назад. Ну да, мост жуткий – но раз я по нему вперед прошел, значит, смогу и назад. Пока не было причин полагать, что идти обратно сейчас будет приятнее, чем после прогулки по острову. Темнеть должно было нескоро.

Я выбрал ту тропу, что шла по холму – решил, что туман облегает сильнее с берегов, а с высоты все можно будет разглядеть. Ну, «высота» – сильно сказано, от силы сотня футов, если не меньше; высоким деревьям никакой разницы. За тем лесом ничего не было видно.

Дорогу в гору всю размыло – видимо, шел дождь, – и, дойдя до верха, я почти сразу вышел к чьему-то дому; он выглядел громоздким, видимо, из-за тумана. Построен из сруба, но казался куда изысканней и причудливей всех тех домов, что повидал я в Финляндии, – причудливей во всем, от планировки до фасада. Живописно выкрашенные стены, испещренные резными узорами наличники. Но времени было немного, и ближе я его осматривать не стал. Он отчаянно нуждался в ремонте – того и гляди что-нибудь отвалится, крыльцо рассохлось, а палисадник, кажется, не убирали с войны, – еще той, первой.

Будь обстоятельства другими – я бы решил, что дом пустует, и ошибся бы. Сад защищал добротный частокол, хоть и с просветами от старости. Я заглянул в щель – и лишь у самых ворот, которые были ниже, чем изгородь, увидел женщину – немолодую, седую как лунь, в коричневом просторном платье. Она сидела с прялкой прямо в траве и работала – кажется, это была прялка, а может быть, и вовсе что-то другое. Странно, подумал я, – место и время для такой работы неподходящие. Я на нее глянул только мельком, потому что она сразу поймала мой взгляд, как будто ждала, что я появлюсь. Я видел довольно ясно, что глаза у нее ярко-голубые, и это, пожалуй, единственное, что я видел достаточно четко. Похоже, я ее напугал своей суетой у забора, что понятно. С моими познаниями языка и объясниться не смог, так что я просто прибавил шагу – и чуть ли не побежал прочь от нее. Я долго не решался обернуться – боялся, что она подошла к изгороди и смотрит, – а когда решился-таки, не увидел ничего, кроме высоких штакетин и черной фигуры дома, утратившей в тумане четкие границы.

Вскоре вышел я к новому жилью. Как и первое, оно стояло на южной обочине тропы, но что там, что тут хвоя росла так густо, что ничего было не видать. Второй дом на первый не походил, а в Финляндии такое редко встретишь – все застроено как под копирку, как и много где в европейском зарубежье, самому несложно убедиться. Так вот, тот следующий дом был в классическом стиле – особнячок, смахивавщий на какой-то греческий храм – наверное, из-за крытой галереи с колоннами. Одноэтажный, но занимавший довольно большую площадь – коттеджи с таким размахом не строят. Сохранился он ничуть не лучше резного красавца за изгородью – сад давно запущен, одна из колонн рухнула, стены из белого камня все в трещинах, будто и впрямь из Древней Греции. В тумане и безмолвии дом всем своим видом нагонял тоску – но, видимо, не на жильцов, а они там были, судя по тусклым заоконным бликам. Думаю, это мгла принудила людей зажечь в доме свет, но шторы – а по послевоенным годам они считались чуть ли не роскошью, – почему-то не задернули. Хотя кто станет подглядывать в окна в такой-то глуши? Ничто не мешало исследовать дом поближе – изгороди при нем не было, лишь низкая кованая оградка, проржавевшая насквозь и утратившая свою красоту, – но я пошел дальше. Я бы уже повернул назад, но дело было не столько в незнании финского; меня пугала вся странность происходящего, и проходить мимо этой женщины еще раз мне не хотелось.

Дома на том острове словно расшвыряли наобум вдоль лесных тропинок. Через некоторое время я вышел к высокому кирпичному дому, отделанному на итальянский манер. До сих пор такие архитектурные изыски можно найти в Сиденхэме и Сток-Ньюингтоне[90] – их еще называли «джентльменскими виллами». Городской стиль. Разлапистые ветви даже разбили окна на верхнем этаже – и я подумал, что уж тут точно никто не живет; не было видно никаких признаков жизни, и жилище обветшало больше остальных. Выступающая из тумана развалина наводила на мысль о мокрицах, снующих по прогнившим полам и кормящихся бледной плесенью. Но в этом жутком доме было что-то притягательное, и я заколебался, не посмотреть ли поближе. К парадной двери взбирались ступени крыльца – на сиденхэмский лад – и проглядывались остатки мощеной дорожки, ведущей до покосившихся чуть ли не до земли ворот. Отойдя на шаг-другой и присмотревшись, я тут же понял, что и здесь кто-то жил – у двери, на последней ступеньке крыльца, кто-то замер. Силуэт был черным, как сажа или печной дым, и был крупнее обычного человеческого, хотя принадлежал, без сомнения, человеку; я мог различить его широкое бледное лицо.