Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 69)

– Я знаю, что это больше не наш с сестрой дом, – сказала она. – Но вы все равно всего лишь гость здесь, мистер Оксенхоуп. Хотя бы в некотором смысле.

– Прошу прощения, – поспешил извиниться я. – Не ожидал застать вас тут. Сегодня я встречался с мистером Блантайром. К сожалению, он не очень хорошо себя чувствует, и я подумал, что мне следует проверить кое-что от его имени, прежде чем дом откроется для посещений…

– Конечно. Мы такого ожидаем, мы к этому привыкли. Я не в обиде. Что еще вы хотели бы увидеть? Ключ от вашей комнаты отворяет не всякую дверь.

– Спасибо, конечно, за предложение, но это лишнее. Я только хотел убедиться, что это помещение пустует. Мы хотели приспособить его под хранилище…

– В доме есть и другие пустые комнаты, – откликнулась Агнесса. – Но если хотите эту – что ж, берите.

– Еще раз прошу прощения за то, что не поговорил с вами первым. Просто мне выпало немного свободного времени – сегодня я не был на реке…

– Это больше не наш дом, – отрезала Агнесса, – так что, строго говоря, вы не обязаны нас ни о чем спрашивать. Имеет ли мистер Блантайр какие-нибудь критические замечания касательно нашего ведения домашнего хозяйства?

– Никаких, – заверил я ее. – Мы с ним сошлись во мнении, что Кламбер-Корт – один из наиболее добросовестно сохраняемых объектов Фонда.

И что интересно, пыль к тому времени перестала клубиться – хотя я уверен, что она все еще лежала толстым слоем на полу комнаты, и в других комнатах, в коридорах, на лестницах и на наших сердцах.

Дома русских

Однажды, когда блаженный Серафим был еще ребенком, мать взяла его на вершину строящейся колокольни. Малыш оступился и упал с высоты полусотни метров прямо на булыжники внизу. Его растерянная мать бросилась вниз, ожидая найти лишь искалеченное тело, но, к ее удивлению и радости, Серафим ждал ее целый и невредимый. Впоследствии чудо-ребенок еще не раз подвергался смертельной опасности – и всякий раз необъяснимое спасение находило его…

– Вас угостить выпивкой, сэр? – вежливо спросил Дайсон у старика. – Ну и видок у вас – будто призрака увидели!

Старик, привалившийся неловко к барной стойке, взаправду был бледнее простыни – но на выражение Дайсона ответил лишь слабой улыбкой.

– Может, и увидал – внутренним взором, – произнес он. – Спасибо. Немного виски – не возражаете?

– Я бы сказал, что чудо, что вы сейчас здесь, не говоря о том, что в целости и сохранности, – сказал мужчина за стойкой, которому было прекрасно видно, что творилось сейчас за выходящим на задворки окном. – Много кому из нашей клиентуры повезло не в пример меньше. Сейчас на весь западный край дороги опаснее не сыщешь. Предлагали даже прикрыть заведение на время – пока в нас какой-нибудь снегоуборщик не въехал.

– Как посмотришь на те места, что мы видели, – заметил Рорт, – так и подумаешь – тут бы всю деревню прикрыть. – Не очень-то вежливо с его стороны, но Рорту невдомек – он был из тех людей, что свои взгляды на что угодно распространяют на подавляющее большинство. Просто большинству не хватает честности признать их абсолютную правоту.

Прежде чем принять угощение, старик сделал нечто неожиданное – перекрестился, судя по всему, да только как-то чуднó, шиворот-навыворот – никогда такую манеру не встречал. А потом – опрокинул стакан залпом.

Я не католик, в религиозных обрядах почти не разбираюсь – может, я и увидел в этом его жесте то, чего задумано не было. Однако Гамбл, самый наблюдательный из нас во всем, что касается слов и поступков, тут же пристал к старику с вопросом:

– Вы полагаете, это изгонит призрака?

– Призраков, – ответил тот тихим, миролюбивым голосом. – Во множественном числе. Призрак-то у меня не один, много их – и поди их всех изгони… да и не работают они как надо, все эти ритуалы да обереги, у кого попало.

– А вы расскажите поподробнее, – встрял Дайсон.

– Изгонять духов дозволено лишь с санкции архиепископа – и только из тех, кто сам верует в свою одержимость. Это всяко не про меня. И раз я цел сейчас – то не дьявол за меня похлопотал.

– Но что-то потустороннее? – уточнил Гамбл. Перекрестные допросы – это его конек.

– Да, – все так же тихо и просто ответил старик. – Во всяком случае, мне так кажется. Оно было связано вот с этой штукой. – Из левого кармана жилетки он что-то выудил – может, монетку, а может медальон. В тусклом свете бара предмет, лежащий на его ладони, казался потускневшим от времени пенни.

Первым нашелся бармен:

– Поближе можно посмотреть?

– Не вопрос. – Старик протянул руку. – Но она ничего не стоит.

– Значит, просто талисман? – поинтересовался бармен.

– Скорее – дар на память. Зримый символ незримой благодати.

– У моей матери есть что-то похожее, оберег. Бабушка подарила на свадьбу – а самой вроде как от цыган достался. Вот эта надпись – она же на цыганском, да?

– Нет, – произнес старик. – На русском.

– Мы угостим вас еще, – сказал Гамбл, – если расскажете нам про Россию.

– Да, расскажите всю историю, – поддержал его Дайсон.

Вообще-то вся наша компания приехала сюда изучать рыбный промысел. Будущие агрономы, гидробиологи, экономисты, социологи, без трех минут журналисты затрапезных газет – и этот один-единственный старичок, из тех, что часто каким-то образом вклиниваются в подобные сборища и кого все остальные почитают за обузу. Стол нам накрывали местные деревенские, и каждый вечер после плотного полдника мы набивались в бюджетный бар – имелся по соседству более презентабельный, да тамошние цены ни капли не радовали. Шел наш третий вечер здесь; до него никто не помнил, чтобы старик проронил хоть слово. Из уважения перед его преклонными летами мы вели себя сдержанно, но заявлялся он поздно и рано уходил; и в любом случае, мы были так увлечены болтовней о рыбалке и будущих свершениях, что его присутствие нас не угнетало. Я сам подозревал, что старичку искренне нравилось нас просто слушать. Наши организаторы с ним не пересекались – вечерами собирались у помпезных конкурентов.

Одной из причин едва не стрясшейся со стариком беды послужили сумерки. Пока он вел свой рассказ, стемнело пуще прежнего, ночные сквозняки вползли под дверь по стылым каменным плитам. Изредка заходил одинокий селянин, тихо заказывал выпить, выбирал местечко к нам поближе – тоже, видимо, послушать. Если у бара и имелись постоянные клиенты – мы их распугали своими ежевечерними визитами.

– Не про Россию, – начал старик, – там я никогда не был, хоть и знал русских, в некотором смысле. Свел с ними знакомство в Финляндии. – Бармен вернул ему оберег, и теперь он его внимательно разглядывал.

– Их там тоже не особо жалуют? – Гамбл усмехнулся.

Рорт раскрыл было рот, собираясь возразить, но старик, пропустив слова Гамбла мимо ушей, уже начал свою историю:

– До выхода на пенсию я торговал недвижимостью. Была такая компания в те времена – «Парвис и К^о», в ней-то я и служил простым рядовым клерком. Все мне тогда говорили – мол, далеко пойду, а еще сам мистер Парвис, он отца моего знал хорошо, всячески поддакивал. У него своих сыновей не было, так ради меня он никаких сил не жалел – и тогда, и после еще долго… многим я ему обязан, мистеру Парвису. Так вот, он в тридцать третьем году умер, и я унаследовал большую часть компании. Вроде как опыта к той поре поднабрался, знаний – все казалось по плечу. А ведь каких-то десять лет назад я во всем этом ни черта не смыслил.

В двадцать третьем году у нашей конторы выдался клиент, интересовавшийся одним финским лесным наделом. Торговлю он вел с размахом, держал в Ист-Энде конторы – но хотел, чтоб сынок его поднабрался деловой хватки, для чего и решил снять в Финляндии дом и полгода пожить там с наследником и женой – а та сама была родом с той северной стороны, стоит сказать. Звали его Данцигер – наверное, сам какой-нибудь экзот, прусак. Ну да все одно – старших Данцигеров мне повидать не довелось, обычно не они приезжали к мистеру Парвису, а он сам отправлялся к ним; зато я несколько раз встречался с их сыном. Уже позднее подумал – а парень-то воплощенная северная суровость. С виду. По характеру же – ни выдержки, ни усердия. В годы Зимней войны он если и отличился бы, то только в глубоком тылу. Но война та случилась намного позже, и юный Данцигер, по правде говоря, до нее не дожил.

Ближайший к тому лесному наделу город назывался Юнилинна. Мистер Парвис туда отправился присмотреть подходящий дом – и заключить сделку, если таковой найдется. Он мне предложил проехаться с ним, но тут же предупредил – клерку с моим стажем фирма не станет расходы возмещать. А я до того обрадовался, что у отца средства на поездку вытряс – по-моему, из-за того Парвис меня и выбрал, понимал – что по карману моему родителю, не обязательно под силу отцам других мелких служащих. Кому как не ему знать – этакая дальновидная бережливость зачастую и решает успешный исход дела. В Финляндии ему нужен был сговорчивый помощник – такой, чтоб все заметки и замеры за него вел. Позднее-то все переменилось – я в глазах мистера Парвиса сильно вырос, и он меня потом уже безо всяких условий с собой брал.

Прежде я ни разу не бывал за границей. Для вас, наверное, чудная весть – в наше-то время студенты только и делают, что куда-то за гранты катаются. Но тогда-то, подумайте, еще порох с Первой мировой до конца не остыл – шастать туда-сюда было куда сложнее, чем до убийства эрцгерцога, когда и бумаги с тебя бы никто не спросил. От такого поворота люди вроде моего отца махнули на путешествия рукой – да и не хотелось им, думаю, своими глазами смотреть, как мир переменился.