Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 68)

– Каких же?

– Во-первых, после дознания у Оливии случился самый настоящий нервный срыв – ну, так мне сказали. Даже это – не факт, что действительно было. На целый год бедняжка выпала из общественной жизни – вот это уже факт. А как только показалась спустя год, всем тут же стало ясно – она изменилась, и сильно. Вы, верно, не знаете, но она намеревалась стать профессиональной пианисткой, до того, как ей повстречался Тони. Вот ведь забавно, какое сильное впечатление он на нее произвел. Приятный был парень, спору нет, симпатичный, верно, но совершенно, как по мне, обычный во всем остальном. Мне трудно вообразить, чем же такой яркой, артистичной женщине, как Оливия, он вдруг приглянулся. Мне говорили, что вместе, на публике, они смотрелись довольно-таки нелепо… В любом случае, тот год ухода незнамо куда отбил у нее всякую охоту к музыке – зато она повадилась ездить верхом. И всегда – в одиночку. Я слышал, она до сих пор этим увлекается… Но это уже вам виднее.

– Она все еще играет на пианино, – сказал я. – Всякий раз, когда Агнесса ей позволит.

– Вот как, – сказал Блантайр, глядя мне в глаза. – Ну, это все. Я имею в виду, что касается отношений между ними. Вы сами поняли из своих наблюдений.

– Что касается их отношений, я бы поверил во что угодно. Но какая вторая причина?

– Вам обязательно спрашивать? Вы – не единственный, кто что-то видел и слышал… или говорил, что видел и слышал. Не то чтобы я хотел выразить какие-либо сомнения лично вам, сами понимаете.

– Элизабет сказала, всем гостям Тилберри является лишь однажды.

– Вот как? Это какое-то новое правило игры. Нет, оно и понятно – если такие вещи и происходят, с годами они проявляют себя все чуднее и чуднее. А я ведь давно уже не слежу особо за Кламбер-Кортом, хоть мне вроде как и положено. Не нравится мне это место, что уж там. Но в последнее время я и на улицу-то, считай, носа не кажу. Разве что если погода хорошая.

– Элизабет намекала, что люди видели его в самых разных комнатах дома.

– Ну, думается мне, раз парень до сих пор в доме, то почему бы ему не показываться там, где ему заблагорассудится? Возможно, у него есть определенная потребность быть увиденным. Что именно ему нужно – я понятия не имею, но ни одна из теорий, которые должны объяснять эти вещи, не заходит слишком далеко, сами знаете. Все говорят – телепатия, телекинез. А что за этими словами стоит? Где правда, а где выдумки? Возможно, и разницы особой нет между первой и вторыми. Я, напомню, не претендую на то, что мне известно все о случае в Кламбер-Корте.

– И более, как я понял, ничего не известно о том, что случилось между Тони и сестрами в то раннее утро?

– Ничего, ровным счетом. Но раз уж браться за это дело всерьез, то там много историй. Отец их, например, умер много лет назад, это все знают. Но не все знают, что он наложил на себя руки. Все это поняли, но как-то это замяли, и про то, почему он так поступил, даже слухов особых не водилось. Люди постарше, знавшие его, просто говорят, что он всегда выглядел подавленным и каким-то отстраненным или что-то в этом роде. В общем, Брейкспиры – не самое счастливое семейство. Мать стала странной после смерти мужа, хотя до сих пор жива.

– В Фонде меня заверили, что она тоже проживает в этом доме.

– Вот уж не думаю, – сказал Блантайр, слегка улыбаясь. – Об этом меня уведомили бы официально, не правда ли? Очередная небыль, порожденная недостатком фактов. Или вы слышали, как старая карга кричала в ночи, запертая в верхних покоях?

– Чего не слышал – того не слышал, – сказал я.

– Ну, надеюсь, и не услышите. Звучит кошмарно, уверяю.

Он говорил так, будто сам был хорошо знаком с этим явлением.

– На вашем месте, – продолжил он, – я не боялся бы этого дома и не позволял бы ему вогнать себя в тоску. Я говорю об этом потому, что, возможно, такое впечатление складывается из моего рассказа. Не думаю, что это необходимо. Да, повторюсь, лично мне Кламбер-Корт не нравится, но до сих пор привидение никому вреда не причинило, если только никто не использовал его как предлог. Не призраки хлопают тебя по голове – это ты делаешь сам, когда думаешь о них, и потом винишь их в этом, потому что не можешь понять сам себя. Знакомая картина, и подтвержденная свидетельствами. Только в книгах они несут опасность. Ну а что до пыли… все старые дома покрываются ею, если их отобрать у владельца, – пусть Фонд думает иначе, но это факт. Давайте я вам сделаю еще кофе.

Несмотря на заверения Блантайра, после этого я по-настоящему боялся не только Кламбер-Корта, но и двух сестер. К счастью, мне оставалось гостить у них всего четыре ночи – такие же постылые, как и дни.

Возвращаясь после встречи с Блантайром, я наконец-то повидал Оливию верхом – на довольно пожилой кобыле, которая когда-то наверняка была красивой чалой. Судя по всему, раньше я не заставал хозяйку за ее любимым занятием из-за того, что пробирался по сельской местности либо слишком рано, либо чересчур поздно. Копыта лошади лениво цокали мне навстречу по запущенному отвороту главной дороги; поводья висели свободно – наездница за них вовсе не держалась. Сложно было поверить, вопреки этой особенности, что Оливия слишком уж лихачит в седле и идет на лишний риск, в чем ее упрекала Агнесса. Я вполне мог поверить, что Оливия была способна на риск – и даже, может статься, жаждала его, – но эта черта если и была ярко выражена в ней, то только в прошлом; сейчас все иначе.

Погода отличалась мрачностью – как, впрочем, всегда здесь. Под холодным небом поднимался резкий ветер, но на Оливии красовалась рубашка цвета песка со свободным воротом – такая старая, что, подойдя поближе, я увидел в ткани мелкие прорехи. Оливия, когда только попалась мне на глаза, смотрела в огромное, бумажно-белое небо, дозволяя лошади брести куда глаза глядят. Не было причин, по которым она могла бы обратить внимание на мою машину, ныне – лишь одну из многих на британских проселочных трассах и большаках; но я притормозил перед ней почти до полной остановки, и она, встретившись со мной взглядом через ветровое стекло, даже слегка улыбнулась и подняла левую руку в знак приветствия. А потом мы с ней, разумеется, разминулись – несколько секунд я следил, как она удаляется, в зеркало заднего вида, дивясь ее потрепанной одежде – и безупречно прямой спине, по которой гладкой волной сбегали великолепные волосы.

Застав меня в доме сильно раньше обычного, серая Элизабет сильно удивилась.

– Я был в гостях у мистера Блантайра, местного представителя Фонда, – оправдался я.

Объяснение служанка почему-то восприняла в штыки – на смену удивлению пришли подозрительность и холодность.

– Мы что, не исполняем его условия? – осведомилась она.

– Что вы, дело не в этом. Я просто нанес ему визит, отдохнул немного от забот.

И все-таки, идя по хорошо знакомому коридору в свою комнату, я не мог не ощущать дрожь. Даже дверь у меня получилось открыть не сразу. Однако помещение встретило меня куда более щедрым светом, чем обычно в часы моих возвращений.

Тут меня посетила непростительная мысль. Впервые я – почти что один в доме, и еще не слишком стемнело… Я решил изучить его, начав прямо с соседней комнаты. Что плохого, если я просто попытаюсь открыть дверь? Лучше знать, чем не знать.

Не сняв уличного плаща, я на цыпочках прокрался назад в коридор, где гуляли слабые сквозняки. Я оставил дверь нараспашку, проследив, чтобы она не могла захлопнуться со всей силой и призвать сюда вездесущую Элизабет. По понятным причинам я хотел избежать шума.

Дверь соседней комнаты оказалась заперта. Этого следовало ожидать. Но тогда я, сам себе удивляясь, предпринял кое-что еще более сомнительное – вынул ключ из замка своей двери и примерил его к замку соседней. Конечно, останься все в имении неприкосновенным с самой постройки, об успехе можно было бы и не мечтать – но подрядчик 1910 года, явно внесший в убранство значительные изменения, вполне мог установить новые замки – не просто стандартные, но идентичные. Я оказался прав; замок недовольно щелкнул – но ключ провернуть в себе дал. И тогда я не просто заглянул внутрь, а распахнул дверь настежь – стараясь, правда, при том особо не шуметь.

В комнате совсем не было мебели, но воздух был буквально пропитан движущейся пылью. Я будто угодил в какую-то нежданную метель – пыль завихрилась и заклубилась вокруг меня, забиваясь в ноздри, наполняя гортань затхлым привкусом. Более того, пыль словно бы двигалась в медленном, тоскливом смерче – будто игрушечный снег в стеклянном шарике-сувенире, который схватили и потрясли. Где-то за домом, как я уже сказал, свистел ветер, посылая сюда, в коридор, целый сонм сквозняков… но в комнате царила душная и неимоверно затхлая атмосфера, и никакой мартовский ветер не находил сюда дороги.

Не то чтобы это имело значение, впрочем. Сквозь клубящуюся пыль я увидел у окна пустой комнаты спиной ко мне стоящую фигуру, обращенную лицом в сторону парка.

Оказалось, это Агнесса в своей повседневной одежде. На подоконнике, подле ее руки, лежал еще один ключ – она заперлась здесь. Я ошибся, полагая, что в этот час она будет занята своими каждодневными делами в клубах, комитетах и общественных учреждениях.

Прошло много времени, пока я просто стоял и смотрел сквозь ужасающую пыль на неподвижную спину Агнессы. Казалось, ничто не мешает мне просто тихонько затворить дверь и удалиться. Но как раз в тот момент, когда я решился на эти тихие маневры, Агнесса повернула голову и воззрилась на меня.