Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 51)

Я увидел, что блестящие темно-зеленые листья дерева увешаны молитвенными флагами разных рас, а из темного абажура внизу светятся крошечные огоньки бесчисленных лампадок. Я сидел под священным фикусом и смотрел на башню сквозь блестящие стальные листья. Сейчас в Индии буддистов нет, и по двору двигались служители храма, индуистские монахи в длинных розоватых с легким оранжевым оттенком одеяниях. Временами мелькало более яркое, насыщенного золотисто-желтого цвета одеяние монаха из Бирмы или Цейлона, обитателя изысканного общежития из красного кирпича и белого мрамора, которое меценаты из этих стран распорядились возвести по соседству. Наконец Джигмед и Мэри завершили первоначальные обряды, и мы вместе отправились в гостиницу обедать.

Мэри, которая совершала это паломничество не впервые, руководила различными обрядами. Теперь она объявила, что сегодня днем нам нужно посетить пещеру, где жил Будда до просветления. Это посещение было важной частью паломничества, и в Лхасе о нем обязательно спросят. И, как бы между прочим добавила, что для этой поездки нужно одолжить слона, словно собиралась попросить у соседа велосипед.

— Слона? — удивился я.

— Да, слона, — подтвердила Мэри.

Она уже ездила на слоне раньше, именно так они посещали пещеру. Тем временем, словно в ответ на наш запрос, на веранде появились два чиновника-индуса.

— Слон? — переспросили они.

Конечно, нам нужен был слон. Нам могли дать пони, но необходим был именно слон. О слоне нужно было договориться. После обеда мы гурьбой направились по деревенской улице к воротам индуистского монастыря, где нас должен был ждать слон.

Мы прошли по широкому двору, заполненному хозяйственными инструментами и предметами монастырского обихода и окруженного побеленными зданиями разной высоты и формы, потом нас провели на самую верхнюю крышу, где под тростниковым навесом сидел, скрестив ноги, махут, или настоятель монастыря, с бритой головой. На нем была бледно-розовая рубашка и золотые очки. Неподвижными чертами лица он напоминал американского индейца. Он безостановочно курил примитивный кальян. Для нас принесли три стула, и мы уселись напротив махута. Он продолжал курить. Не имея возможности обратиться к нему самому, я попросил Джигмеда и Мэри нарушить молчание несколькими словами на хиндустани. Они отказались. Он всё еще пыхтел, не удостоив меня ни взглядом, ни словом. Через десять минут мое терпение иссякло. Я встал. Остальные тоже встали. Мы поклонились, надеясь таким образом выразить благодарность за предоставленного слона. Настоятель слегка наклонил голову. И мы откланялись.

Внизу, во дворе, опустившись на колени, нас ждал слон с лестницей, приставленной к ребрам. Вместо ожидаемого паланкина я увидел на спине животного красный ковер, завязанный под брюхом. Людям нормального роста ездить на слоне неудобно. Мы уселись боком, Мэри прижалась к сидевшему между ушами погонщику, Джигмед прижался к Мэри, я прижался к Джигмеду, а служанка Мэри прижалась ко мне. Слон поднялся, выпрямив сначала передние ноги — и мы чуть не соскользнули с его хвоста, а затем задние — и только погонщик спас нас от падения через голову. Передышка дала нам возможность рассредоточиться, и слону приказали двигаться дальше. Слон поспешил вверх по лестнице, через ворота и вниз еще по одному пролету на открытую площадку. С каждым маневром служанка крепче хватала меня за пояс. Ступеньки ее доконали. Пышное создание в страхе обвило руками меня за шею, что грозило продолжением такой близости до конца путешествия. Тяжесть я еще вынес бы, но не исходивший от приоткрытых губ запах прогорклого масла. Я решительно вырвался на свободу. Она отшатнулась, чудом не свалилась слону под ноги, и громко запротестовала. Джигмед и Мэри решили отказаться от поездки. Оставить служанку здесь им и в голову не пришло. После обсуждения они решили попробовать еще раз. Тем временем слон остановился и опустился на колени. Увидев, что пони тоже в нашем распоряжении, я воспользовался возможностью сменить средство передвижения. Слон поднялся, Джигмед успокоил служанку, и мы снова отправились в пещеру.

Проехав полями, мы оказались у широкой реки, воды которой омыли мне ноги, когда мы переходили ее вброд среди плескавшихся там водяных буйволов с опасными рогами. Пейзаж был уныл и лаконичен. Горизонт очерчивала линия холмов, отмечая нашу цель. Песчаная пустошь, поросшая высокой пампасной травой, похожей на приют тигров на иллюстрациях, вывела нас к другой реке. Берега были крутоваты, но слон без труда их преодолел, барахтаясь в мягком песке к огорчению пассажиров. Мой пони отличался резвым нравом. Когда он перешел на галоп, слон последовал его примеру. Весь жаркий день мы ехали верхом по безвкусной сине-зеленой равнине с нескончаемыми деревьями, пока наконец над нами не показался горный хребет и мы не спешились у древних камней, которые свидетельствовали о деятельности человека. Отсюда вела крутая тропинка, обсаженная кустами и пропускающая только по одному человеку за раз, которая в конце концов привела нас к высокой мимозе. Под ней оказался вход в пещеру, небольшая дыра, защищенная решеткой. Джигмед и Мэри прежде, чем войти, разулись. Я заглянул внутрь и, увидев, что там пусто, остался снаружи.

О преданиях пещеры, о древних традициях этого паломничества я в то время ничего не знал, и лишь несколько лет спустя прочел рассказ Сюанцзяна, которому тринадцать веков, следующий за рассказом Фа Сяня, на два столетия старше, и он не вырвал меня из обыденности английского сада под дерево мимозу, в то время как двое тибетских друзей исчезли в недрах одинокого холма, а слон ждал внизу.

«Будда шел на северо-восток и увидел эту гору, уединенную и темную, и возжелал искать на ней просветления. Когда он поднялся по северо-восточному склону до самой вершины, земля дрогнула и гора затряслась. Горный дэва[455] в ужасе обратился к бодхисаттве[456]:

— Эта гора неудачное место для достижения высшей мудрости. Если ты остановишься здесь и сосредоточишься на совершенной мудрости[457], земля содрогнется и разверзнется, а гора обрушится на тебя.

Тогда бодхисаттва спустился и остановился на полпути вниз по юго-западному склону. Там, за скалой, лицом к потоку, находится огромная пещера. Он сел, скрестив ноги. Снова земля дрогнула, и гора разверзлась.

— Здесь не место для татхагаты[458] и совершенствования высшей мудрости. На юго-западе, в четырнадцати или пятнадцати ли отсюда, недалеко от места покаяния растет дерево пипал, под которым стоит „алмазный трон“. Все будды прошлого, восседавшие на этом троне, достигли истинного просветления, и то же самое произойдет с теми, кто придет. Молю, иди к тому месту! — крикнул в пространство дэва чистой обители.

Когда бодхисаттва поднялся, дракон, обитавший в пещере, молвил:

— Пещера чиста и превосходна. Здесь ты достигнешь святой цели. Если ты этого сильно желаешь, то не покинешь меня.

Осознав, что пещера не подходит для достижения цели, бодхисаттва, чтобы умилостивить дракона, оставил ему свою тень и удалился. Дэвы, шедшие впереди, указали путь и сопроводили его к дереву Бодхи».

Фа Сянь двумя столетиями ранее действительно видел тень длиной «около метра». Возможно, Джигмед и Мэри тоже ее заметили. Я их спросил бы, если бы знал. Такие тени на самом деле остаются. Нечто подобное наблюдается на Цейлоне, правда, сам я ничего не увидел, даже когда мне указали. Зато, поднявшись на пик Адама, рассматривал отпечаток ступни. Но такие реликвии нельзя назвать историческими. Хотя топография района Гая столь же достоверна, как и в Иерусалиме. Многие из ее наиболее почитаемых ассоциаций, особенно по соседству с храмом, я намеренно пропустил. Я уделил некоторое внимание пещере, так как там побывало мало европейцев, тем более в компании, подобной моей.

Снова спускаясь с горы, тибетцы признались, что даже им было значительно легче выполнять физические нагрузки на уровне моря, чем на высоте трех с половиной тысяч метров. Когда мы подошли к слону, Мэри указала на старинные камни, которые, по ее словам, остались от ритуального очага, где тибетские паломники в завершение приносили в жертву прядь волос. Однако ни она, ни Джигмед соблюдать обычай не стали. Солнце уже опустилось к горизонту. Пока мы долго ехали обратно, оно скрылось за неизбежной линией деревьев, оставив силуэт шпиля башни храма на фоне линии красного огня. Добравшись до реки, я спешился, чтобы перейти ее вброд, ожидая, пока слон поравняется со мной. Водные буйволы ушли. Воздух вызывал дрожь, и от реки поднимался туман. Когда мы вернулись в деревню, совсем стемнело.

Деревенская улица была освещена, и слон, решив, что путешествие закончилось, повернул к воротам монастыря. Погонщик думал иначе, ведь до гостиницы было довольно далеко, а пассажирам идти пешком не хотелось. Подняв похожее на багор оружие, погонщик ударил животное по голове, чтобы отвлечь. Результат оказался неожиданным. Слон, откровенно говоря, возмутился таким обращением. Развернувшись на двух огромных ногах, как танцовщик балета, он выскочил на улицу и помчался бешеным галопом. Из-за угла вывернулась повозка. Они с грохотом столкнулись. Что сталось с повозкой, я так и не узнал, потому что тоже скакал галопом, боясь пропустить самое интересное. Животное мчалось вверх по склону, а пассажиры подпрыгивали на коврике, как теннисные мячи в корзине. Во дворе гостиницы он вильнул, как мотогонщик, подскочил к веранде и внезапно остановился. Услышав шум, в дверях с фонарем появился сторож. Слон же, в последнем порыве мести, крушил всё, будто разбушевавшаяся стихия. На землю обрушилась буря. Секунды превратились в минуту: буря не стихала. Внезапно, перекрывая шум, раздался отчаянный крик. Сторож был в ярости. Его сад исчезал на глазах. Вырванные с корнем неумолимым потоком, драгоценные цветы пропадали в ночи. Когда буря утихла, на месте уютных клумб осталась лишь вспаханная яма. Довольный слон наконец собрался с силами, отпустил пассажиров и степенно зашагал прочь. Сторож при виде катастрофы лишился дара речи, с поднятыми руками призывая проклятия небес.