Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 50)
В Силигури мы проехали по добротной дороге. Перед нами снова расстилалась Бенгальская равнина. Ждать поезда пришлось три часа. В привокзальном ресторане мы заказали бутылку бургундского. Из нее вытекла светло-оранжевая жидкость. Мы послали за метрдотелем. По его мнению, нам подали бургундское, но, если мы считали иначе, платить было не нужно. Тогда вместо него мы заказали кларет, портвейн и кюммель. С комфортом переночевав в поезде, мы добрались до Калькутты, где позавтракали. Еда была роскошной. Центральная Азия стала сном.
Паломничество
У Джигмеда и Мэри, которые покинули Теринг в тот день, когда мы отправились в Донгдзе, путешествие в Индию не обошлось без происшествий. Они намеревались попасть в Сикким прямо из Кампа Джонга, но выбранный ими перевал, высота которого превышает пять тысяч метров, был полностью завален тем же снегопадом, который так мешал нам. И после очень неприятной ночи в самом неказистом из убежищ они поневоле повернули назад, в конце концов вернувшись на торговый путь в Туне. В Калимпонге они провели несколько дней у старого друга мистера Макдональда, а оттуда спустились в Калькутту, где я с трудом нашел их на балконе того китайского караван-сарая, который ранее снабдил нас церемониальными шарфами. Целью их поездки было паломничество в Бодх-Гаю. А пока они наслаждались прелестями западного города. В этом я мог бы им немного помочь, после чего, возможно, попросил бы разрешения отправиться с ними в паломничество.
Следующим вечером мы ужинали в «Фирпо», где появление тибетской пары при всех регалиях вызвало бурю удивления и — насколько я мог судить — неодобрения. Общаться с индийцами было уже само по себе зазорно, для этого же диковинного народа, облаченного в небесную парчу, оправдания быть тем более не могло. Я угостил их шампанским, вкус которого, к моему огорчению, напомнил им о чанге. Подзаправившись таким образом, мы отправились в театр. Нас ждало гала-представление, первый показ «Конца путешествия»[445]. В ложе сидел губернатор, в партере — все остальные. Мне было любопытно посмотреть эту пьесу, а вот, на мой взгляд, для пары, которая знала о войне не больше, чем мы о голоде в Китае, ее значимость была сильно преувеличена. Диалог оказался для них непонятным, а еще больше они были озадачены разрывами снарядов. И всё же каким-то непостижимым чутьем оценили юмор повара-кокни. В целом вечер удался.
Далее нужно было пригласить их на обед в Дом правительства. Этого я добился, приведя их в офис знакомого адъютанта, чтобы они написали имена в гостевой книге.
— Я полагаю, — сказал адъютант военному атташе, — пригласить их политически важно.
— Я полагаю, — повторил военный атташе губернатору, — пригласить их политически важно.
Так моих друзей пригласили, и им это понравилось. Они также пообедали со мной в квартире, которую мне предоставили, и похвалили банджо, которое я купил в Ятунге. За банджо, старинное лхасское, очень необычное, цена, которую я заплатил, даже по тибетским меркам считалась небольшой.
Помимо развлечений, у них были определенные дела. С ними приехали двое слуг из Лхасы, один из которых всё время смеялся, по-видимому, из-за того, что когда-то он был богачом и проиграл всё свое наследство. Слуг отправляли на корабле в Китай, чтобы закупить шелка и парчу, необходимые для строго предписанной тибетской одежды и платьев для высокопоставленных дам. Из-за беспорядков внутри страны сухопутные торговые пути закрылись, и получить ткани можно было только так. Когда слуг отправили, пришло время делать покупки. Джигмед уже приобрел пишущую машинку. Теперь он подумывал о граммофоне. Тем не менее однажды вечером мы встретились на вокзале: Джигмед и его слуга, Мэри и ее горничная, я и мой слуга, и сели на поезд до Гаи.
Мэри бывала в Гае раньше, в сопровождении «отца», главнокомандующего. Когда мы около семи утра вышли из поезда, к нам, шаркая ногами, подошел пожилой станционный служащий, которого, к его великому изумлению, она спросила:
— А у вас нет козы с длинными ушами?
Он вспомнил 1925 год, приезд главнокомандующего с маленькой девочкой, которая играла с его козой. Тут появился еще один тибетец — лама, также совершавший паломничество, — и присоединился к нам. Мы уселись в две машины. Джигмед и Мэри, считавшие, что в Индии всегда жарко, не взяли с собой пальто и озябли в предрассветном тумане. Тибетских слуг, непривычных к подобному способу передвижения, тошнило. В Бодх-Гае нас ждало новое, но очень маленькое бунгало, в котором мы были первыми гостями. Сторож с гордостью показал небольшой английский сад с рядами аккуратно посаженных на клумбы цветов.
В двухстах или трехстах метрах от нас, из углубления, которое соответствует уровню почвы две тысячи лет назад, возвышалась башня великого храма Махабодхи[446], квадратная пирамида, слегка усеченная и увенчанная шпилем, с общей высотой пятьдесят два метра. К основанию этого огромного сооружения, форма которого напоминает только один храм в Индии, мы направились после короткого завтрака, пробираясь среди цветущих деревьев и рощ древних каменных памятников — ступ, колонн, Будд и бодхисаттв, — пока не подошли к главному входу. Я сопровождал паломников внутрь — и, когда они прижались лбами к коленям Будды, резко остановился. Мое внезапное вторжение показалось вульгарным и неприличным, тем более что Джигмед, учившийся в школе в Дарджилинге, наверняка приобрел ту застенчивую неловкость в религиозных вопросах, которая неотделима от английского образования, поэтому я оставил их и, бродя по территории храма, утешал себя тем, что, даже если буддизм не моя религия, я всё равно мог бы воздать должное его основателю, как философу, которым он был от природы, а не как богу, которого из него сотворили.
Мудрость, представление которой о пространстве и времени предсказано нами самими, и критерий уверенности в себе является самым высоким комплиментом, какой когда-либо делал человек человеку, всегда должна вызывать уважение, даже у невежд. Но сейчас меня охватило более близкое историческое чувство, которое прославляло не саму мудрость, а ее появление в этом священном месте. Ибо именно здесь Будда, достигший, наконец, центра Вселенной, медитировал под деревом пипал[447] и получил просветление, озарившее землю. В ярком неподвижном свете индийского утра, когда солнце насаждает покой и ничто не движется и не звучит, кроме доносящегося аромата цветка или быстрого мелодичного звона колокольчика, я искал genius loci[448]. В течение шестнадцати столетий, между правлением царя Ашоки[449] в III веке до нашей эры и мусульманским завоеванием в XIII веке нашей эры, храм Махабодхи был средоточием неустанных богослужений, откуда спустился дух места, пройдя через период разрухи и запустения, чтобы воспользоваться английской опекой и приветствовать паломников в автомобилях. Джигмед и Мэри исполняли свой ритуал. Для меня, незваного гостя, храм оставался плодом человеческих устремлений, которые сосредоточились на этом месте и к которым теперь добавлялись помыслы Джигмеда и Мэри.
Стоявший здесь более ранний храм построил Ашока или кто-то вскоре после его правления. Сохранилась каменная балюстрада[450], украшенная выступами на пересечении перил и балясин, как у ранних буддийских памятников. Их перестроили, чтобы окружить более крупное сооружение, воздвигнутое не позднее VI века нашей эры, хотя, возможно, и ранее. В первом десятилетии V века, Фа Сянь[451], китайский паломник, посетивший эти места, видел что-то вроде храма, но описания не оставил. В тридцатые годы VII века храм посетил Сюанцзян[452] и скрупулезно указал размеры, которые в точности соответствуют зданию в том виде, в каком оно сохранилось до сих пор. Башню, по его словам, сложили из голубоватого кирпича, облицованного штукатуркой. В каждой нише на каждом ярусе находилось позолоченное изображение Будды.
В XI веке бирманцы провели ремонт. После этого храм приходил во всё большее запустение, пока в 1880 году по просьбе правительства Бенгалии не провели тщательную реставрацию. Обновили почти всю поверхность башни со строгим сохранением существующих рисунков ниш и лепнины, отремонтировали вершину и четыре угловых павильона, от которых сегодня не осталось и следа, их воссоздали по несколько сомнительным образцам, найденным поблизости. На реставрацию израсходовали два лакха рупий (15 000 фунтов стерлингов). Англичане, как обычно, в своеобразной любовной манере, когда занимаются археологическим восстановлением, оставили след: я сомневаюсь, что храм за всю долгую жизнь когда-либо имел такой опрятный, солидный вид, как сегодня. И всё же дух этого места не исчез, а возродился. Храм Махабодхи снова стал живой святыней, и молитвы его паломников со всех уголков буддийской Азии несут поэзию более яркую, нежели живописная тщета неухоженности и упадка.
Дерево пипал, тень которого вызвала столь важные последствия, к счастью, всё еще существует, хотя оно не то самое, а, вероятно, пятнадцатая или двадцатая копия предка. Настоящее детище последнего сохранилось в Анараджпуре на Цейлоне, и я его видел, теперь это всего лишь фрагмент древесного маразма. Посадили дерево около 240 года до нашей эры, и с тех пор его постоянно охраняли буддийские монахи. Деревья Бодх-Гаи, наоборот, пережили много невзгод. Оригинал срубил еще Ашока, когда был неверующим. На следующий день, когда дерево чудесным образом возродилось к жизни, королева срубила его снова, и корни пришлось оживлять душистым молоком. Так рассказывает Сюанцзян. Когда он увидел дерево, оно было около пятнадцати метров высотой. Ибо в 600 году раджа Сасангка снова его срубил, выкопал корни и сжег. Двадцать лет спустя пришел раджа Пурнаварма и оживил корни молоком тысячи коров. Следующее упоминание о дереве от 1811 года принадлежит доктору Бьюкенену[453]: по его словам, дерево, которому не было и ста лет, находилось в полном расцвете сил. Когда в 1876 году это дерево сгнило и было повалено ветром, на его место были готовы саженцы. А через несколько лет нашли остатки дерева пипал, которому было не меньше тысячи двухсот лет, что выяснилось благодаря придавившей их древней опоре. Их нашли в надлежащем месте, поблизости от трона Ваджрасана[454], алмазного меридиана, центра Вселенной, сиденья из песчаника, сохранившегося до сих пор, которое отмечает фактическое место великого просветления.