Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 43)

— Да это же моя сестра! — воскликнул он, указывая на снимок.

Они ушли, а я решил прогуляться верхом: обогнул Джонг и направился в соседнюю деревню. Моей целью был Цечен, коническая гора, усеянная строениями, примерно в восьми километрах отсюда. Однако я проскочил нужный мост и, увидев в горной расщелине у себя высоко над головой другую деревню, повернул к ней. Дорога была густо засыпана камнями, похожими на формочки для печенья, и пересекалась глубокими оврагами. Чем дальше я ехал, тем дальше отодвигалась деревня. Солнце клонилось к закату, и в конце концов пришлось повернуть назад. Представший передо мной пейзаж был в высшей степени величественным. На переднем плане возвышался пологий хребет, по другую сторону которого виднелся монастырь, который от вершины к вершине окружала красная стена — цепь длиной с километр, прикрепленная к скале укрепленными башнями. Вдалеке на вершине вздымался Джонг — искривленный силуэт, за исключением тех мест, где заходящее солнце окутывало края отдаленных верхних блоков золотой пеленой. Внизу простиралась равнина. От каждого тока отдавались эхом крики и песнопения молотильщиков. Вокруг возвышались пурпурные горы, с расселинами и долинами, залитыми резкой сверкающей синевой. Земля уносилась прочь, изгибалась у подножий гор, неуверенно опускалась, подпрыгивала и снова опускалась на равнину, поднималась приливной волной к ближайшим горам, билась о Джонг и, мерцая, убегала вдаль, замедлялась, сжималась, погружалась в темноту, исчезала и выходила на свет вдали, чтобы поглотить упавшую огненную туманность, последние языки которой еще держались над горизонтом, взывая к пробуждающимся звездам. Красная стена, подвешенное между пиками творение великанов, потемнела до малинового цвета.

В гостях

В четверг, 12 октября, мы проснулись в предвкушении приключения: обеда у Кенчунга. В половине двенадцатого прибыл Пемба, и мы выехали к Джонгу, обогнули его и поднялись по главной улице города ко входу в монастырь. Порог, обрамленный массивными порталами, открывал вид на другой город, более разнообразный и многоцветный, чем его гражданский собрат, храмы и жилища, насчитывающие несколько сотен, были разбросаны по скалистому склону. Постройки доходили до обрыва, их окружали те розовые стены, которыми я любовался предыдущим вечером, только с другой стороны. Я спросил Пембу, как община из пятисот или шестисот монахов использует огромное скопление строений. Он ответил, что есть храмы, общие для всех, их посещают в основном на праздники, а, как я понял, в приходских храмах постоянно молится около пятидесяти монахов из одной местности. Кроме того, монахам нужно где-то жить. Низшие чины делили жилища. У иерархов и чиновников, таких как Кенчунг, были отдельные дома, при них находились конюшни и помещения для прислуги.

Почти безлюдный пейзаж поражал своеобразной живостью, которой дышат абстрактные композиции художников-модернистов, только здесь он был объемным и занимал около двадцати гектаров вместо стольких же квадратных сантиметров. Нигде, кроме стран, унаследовавших культуру Поднебесной империи, архитектура не пронизана такой же лучезарной живостью. Секрет частично кроется в использовании красок в беспримерном масштабе, но, главное, в повсеместно применяемой кладке, благодаря которой каждая стена любого здания, независимо от высоты, отклоняется внутрь по прямой линии, начиная от основания. Каково бы ни было происхождение этого обычая — практическое, эмоциональное или просто наследие исчезнувшей традиции, — он создавал непревзойденную гармонию между зданиями и подчеркивал гениальность архитектора. С архитектурной точки зрения ничто не могло быть более хаотичным, чем представшая перед нами мешанина, расположенная на всех уровнях, в одном месте теснящаяся, в другом оставляющая огромное свободное пространство. При ближайшем рассмотрении оказалось, что строения на самом деле невелики по размеру, а большинство из них построены плохо и производят впечатление временного жилья, которое, как и на колониальных выставках, возникает от оштукатуренного покрытия и побелки. Однако рассматриваемый как единое целое, огромный комплекс впечатлял не только движением, но сплоченностью и органичной силой. Каждый малиновый храм и пастельного цвета жилище, чисто вымытые и обильно затененные утренним солнцем в отличие от мрачного камня на склоне холма, поднимали перпендикуляры стен ввысь, чтобы сойтись у длинной качающейся стены, венчающей ограждающий гребень. Между бледной скалой и сверкающим лазурным небом с целой флотилией лучистых, наполненных светом облаков эта стена, будто вылепленная из толченой клубники, украшенная кремоватыми башнями и зубцами, образовала пограничную линию с точки зрения чистого цвета, интенсивность которого была странной для архитектуры в том виде, в каком я ее до сих пор представлял. Только в двух местах линия была прервана: справа — огромным каменным пилоном, серым и серьезным среди окружающего празднества, на котором во время священных обрядов вывешивается раскрашенное полотнище с изображением Будды высотой около двадцати метров, а в центре, у здания поменьше, — танка пылающего золотисто-оранжевого цвета, которая взмывала в небо над стеной, как крик наступающей толпы.

До обеда оставалось еще немного времени, и в сопровождении группы монахов в поношенных халатах из красной саржи мы отправились осматривать местные достопримечательности. Самой выдающейся из них, расположенной почти у входа, был главный храм, строгое здание, розовое, словно торт с глазурью, обрамленное вверху узкой белой полосой, над которой проходила еще одна, более яркая полоса малинового плюша, подчеркивая его встречу с небом. Такие карнизы традиционны для тибетской храмовой архитектуры, и богатство фактуры, так же как и цвет, долго были для меня загадкой, пока во время нашего обратного путешествия я не наткнулся на женщин, украшавших храм. Женщины связывали пучками какое-то крепкое растение, похожее на вереск, затем обрезали корни так, чтобы получился аккуратный круглый конец, и обмакивали эти концы в густую малиновую краску. Когда пучки высохли, их положили один на другой окрашенными концами наружу, украшая карниз. Снизу украшение напоминает роскошную бархатную ленту, которая окаймляет каждый храм, объединяя сходящиеся стены и крылья в единую композицию.

На карнизе главного храма монастыря Гьянгдзе, над входом виднелись два аккуратных золотых символа, и над линией крыши, как обычно бывает, сверкал ряд витых латунных шпилей с луковичными формами. Квадратная арка над входом резко контрастировала с пирамидальными очертаниями рядом с ней. Посередине был балкон, опиравшийся на четыре столба, который поддерживал еще четыре, меньших, а на них непосредственно под бархатным карнизом выступало нечто вроде резной ширмы. Мы прошли между нижними колоннами, чтобы осмотреть интерьер. Потолки также опирались на выкрашенные в красный столбы-костыли, на них из маленьких окон падали блики света. Пол устилали ряды мягких подушек, на которые мы старались не наступать и даже не перешагивать через них, как наставлял нас Ладен-Ла. В задней части находились различные святыни и алтари, над каждым из которых возвышалось большое золотое изображение. Внутреннее убранство храма напоминало римско-католические церкви. Изображения были прикрыты шарфами, перед ними стояли вазы с искусственными цветами и бесчисленные масляные лампы, большие и маленькие. За главными алтарями находилось нечто вроде галереи, уставленной другими образами, их сверхъестественные размеры и близкое соседство внушали посетителю благоговейный страх. Комната пропиталась запахом прогорклого масла — отвратительным, всепоглощающим. Он напоминал о маслобойне, где, в конце концов, сбылись опасения относительно сомнительной чистоты.

К храму примыкала библиотека, где в деревянных ящиках хранились книги, отпечатанные с деревянных блоков на длинных полосках бумаги и покрытые толстыми деревянными дощечками вместо переплета. Кроме того, там был еще и музей, одно из самых странных помещений, которые я посещал. В полной темноте хранились самые разные экспонаты, покрытые толстым слоем пыли, которую можно было собирать горстями и зажимать между пальцами. Мы увидели трофейное китайское знамя, средневековые кольчуги, луки и стрелы, металлические шлемы и чучела чешуйчатых животных, напоминающих броненосцев. Из этой пещеры прошлой и, наверное, славной истории извилистыми ходами со множеством лестниц мы прошли в другие храмы, где с кресел на нас взирали реалистично раскрашенные и облаченные в подобающие одеяния статуи знаменитых лам. Наконец мы вышли на воздух, щурясь от солнечного света и готовясь посетить великий чортен монастыря, вавилонскую башню многоугольных галерей с бесчисленными выступающими бойницами, каждая из которых воспроизводит в миниатюре бойницы галереи внизу и снабжена окном, создавая сложный, но понятный узор теней и орнамента. На вершине пяти ярусов этого огромного белого муравейника, а по форме именно на него чортен походит больше всего, возвышался невысокий белый барабан с четырьмя дверными проемами, искусной резьбой и росписью. Он подпирал квадратную конструкцию, украшенную на карнизе парами глаз, над которой сверкал последний конус, сказочное сооружение из ребристой латуни под последним навершием, державшее резное двойное зубчатое колесо диаметром от шести до девяти метров.