Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 42)

Прислуга была в более необычной одежде, чем показывали на фотографиях из жизни Поднебесной. На каждой из женщин был головной убор гьянгдзе — жесткая дуга из красной саржи, сорока пяти сантиметров в поперечнике и тридцати пяти в высоту, густо усыпанная кораллами и крапчатой бирюзой и перевязанная от центральной стойки лентами из мелкого жемчуга шириной в семь сантиметров. Блузки и юбки неопределенного красновато-фиолетового цвета создавали поразительный эффект, напоминая миссис Ной[424]: первые были с длинными рукавами, а вторые частично прикрывались зеленовато-лиловым фартуком в горизонтальную полоску, отделанным по верху треугольниками цветочной вышивки, окаймленными золотом. На поясе висел ряд больших набалдашников, вероятно деревянных, нанизанных на толстый шнур. На шее — непременная шкатулка-амулет, серебряный квадратик, усыпанный бирюзой и подвешенный за уголок. Поперек груди тянулась полоса мелкого жемчуга, в центре которой переливалась круглая бляшка, инкрустированная разноцветными камнями. Запястье было обвито весьма любопытным украшением: огромной морской раковиной, частично срезанной и чем-то напоминающей накрахмаленную манжету медсестры. Подобная одежда, хотя и различается в деталях, характерна для тибетских женщин всех сословий на государственных торжествах. Однако головной убор типичен только для Гьянгдзе. В Лхасе он состоит из двух коралловых и бирюзовых рогов, с которых по обе стороны черным потоком спускаются волосы. Любопытно, что именно эти украшения должны были стать традиционными, ведь мелкий жемчуг, бирюза и манжеты из ракушек родом из Индии, а некоторые кораллы привозят из Италии.

Мужские головные уборы поражали не менее. Один походил на круглую тарелку, сорока сантиметров в поперечнике, балансирующую на плотно прилегающей крышке, прикрытой густой красной бахромой, спускающейся с края тарелки, другой — на желтую булочку, двадцати сантиметров в диаметре, которая никакими видимыми средствами на голове не поддерживалась, а на бритой голове в сочетании с единственной серьгой с голубым жемчугом длиной в десять сантиметров создавала фантастически странный вид.

На подносе из серебра и меди внесли десерт: консервированные апельсины с сахарной пудрой, сушеными яблоками и печеньем из Рединга. Мы принялись за еду, а женщины с половниками нависали над нами, как сердитые няньки, уговаривающие младенцев выпить молока. М., узнав из какого-то таинственного источника, что восемь — счастливое число, решил выпить восемь бокалов. Я поскромничал. А симпатичный курносый, румяный слуга горько пожаловался хозяину на мое упрямство. Сцена была поразительной: ряды кукол-кувшинов под покачивающимися арками, украшенными драгоценными камнями, алые зонтики и желтые булочки, подрагивавшие, когда мужчины наливали напиток из кувшинов в бокалы, напряженная толпа под помостом, повторные изображения облаков и образов, расписные колонны и полотнища; и огромное окно с омерзительными силуэтами.

Мы осторожно поднялись. Хозяин провел нас через богато обставленные комнаты поменьше: в одной сидели женщины, в другой мужчины играли в домино. Среди них был и жених, красивый юноша в коричневой парчовой мантии с высоким воротником, перевязанной на талии зеленым кушаком. Он занимал пост чиновника в Лхасе и приехал в отпуск по случаю женитьбы. В комнате стоял шкаф, напоминающий чиппендейловское[425] сочетание бюро и книжного шкафа, только самого бюро не было. Шкаф покрывала кованая латунь. На желобе сидел дракон.

В тот вечер Блад, Мартин и Литтл ужинали с нами в гостинице. К сожалению, с переменой обстановки инициативы мы не проявляли, и настроение резко упало. Г. и М. всё чаще находили утешение в виски. Мартин пел:

Она птичка в клетке золотой.

Какой красивый портрет!

Порхает счастливо день-деньской.

Но всё не так, нет-нет.

Как грустно, что жизнь ее прожита зря,

Ведь юность и старость — не пара.

Кошелек тугой завладел красотой,

Птичка в клетке золотой![426]

Затем его мысли обратились к радужным мечтам о старости, о том, как он выйдет на пенсию и поселится в коттедже на берегу моря, прожив четверть века в Тибете, похоронив двух жен. Однажды он посетил Дарджилинг и, наконец, выиграл солидный куш в лотерею, который осел в банке.

— Я предпочитаю южное побережье, — размышлял он. — Что это за «тихая гавань», о которой так много говорят?

— Южное побережье, полагаю, сейчас несколько отличается от того, каким оно было, когда вы покидали Англию, — сказал М., стряхивая апатию после выпитых восьми чашек.

— Пожалуй, так и есть, — медленно ответил Мартин и помедлил, размышляя: — Я скажу, послушайте, лорд Уджа[427], как насчет симпатичного домика, где можно бы упокоиться с миром? Заметьте, я серьезно — человек остепенился и всё такое.

Гьянгдзе не так давно стал местом событий, которые печально отразились на безупречной репутации наших соотечественников. Командовал тогда ныне покойный капитан А., и военная казна, с тех пор переданная на хранение индийским банкирам, была в его распоряжении. В форте находилось почтовое отделение, пристанище игрового сообщества, в которое входил тогдашний управляющий. Оргии обычно продолжались целыми днями, без перерыва, на угощении не экономили. У всех были любовницы. Это счастливое времяпрепровождение прервал Б., начальник, который приступил к реформам. А., однако, обнаружил, что за Б. также водились грешки, хотя и другого плана, и предложил компромисс. Они сговорились бы, если бы о проступках Б. не узнал В., сторонний наблюдатель, и не подал на него рапорт. Б. бежал, за ним последовал А., который полагал, что Б. собирается убить тогдашнего торгового агента в Ятунге из-за неприятностей. В конце концов Б. оставил службу, А. спокойно продолжал играть в азартные игры, пока естественным ходом вещей его не сменили. Тут и обнаружилось, что в казне не хватает ста пятидесяти тысяч рупий. А. был арестован, бежал в Индию, где его поймали и разжаловали. Его преемником стал индийский офицер, который, не сильно разбираясь в арифметике, передал казну и счета старым сослуживцам А. Прошло два года. Индиец должен был выйти в отставку, но однажды рано утром его обнаружили при смерти. Мартин и Литтл взяли на себя роль детективов, но их предположения лучше не повторять.

На следующее утро без четверти десять прибыл Пемба и сообщил о визите Кенчунга, которому мы накануне отправили рекомендательные письма. Сначала мы пошли на базар. Мы прошли через поля, обогнули основание Джонга и вышли на длинную узкую улицу, похожую скорее на сточную канаву, чем на дорогу. Из домов, покрытых мрачной серой штукатуркой, время от времени в крошечном окошке выглядывала чья-нибудь голова. Теперь позади нас Джонг приобрел новую форму — фантастической ступенчатой вершины, похожей на замок в долине Рейна, только попроще и не загроможденный крышами, похожими на перечницы. Лотки базара, который закрывается в полдень, располагались в узком переулке, где были выставлены бусы и шкатулки с зеркальными крышками из Индии, отвергнутые шляпы-хомбурги со всего мира, груды бирюзы, ряды национальных головных уборов Гьянгдзе, аккуратно сложенных и неизогнутых, и ножницы особого вида, лезвия которых напоминали потрепанные столовые ножи. Ничем не соблазнившись, мы в изнеможении вернулись в гостиницу, прошагав километров пять на такой высоте.

О появлении Кенчунга возвестили освежеванная туша барана и блюдо с яйцами. Мы поспешили ему навстречу. Войдя, он поклонился и обеими руками вручил нам широкий белый шарф из плотного шелка. Его повседневная одежда была такой же, как и вчера: короткая коричневая бархатная куртка, вытканная смелым изображением бамбука, этим набившим оскомину узором каминных решеток в гостиницах, ставшим красивым благодаря окружению, юбка фиолетового цвета в цветочек и сапоги из натуральной кожи. Шляпа, вместо хомбурга, сменилась официальной: неглубокий купол из ярко-желтого шелка, поднимающийся над жесткими закругленными полями, богато расшитый яркими цветами и увенчанный большим коралловым набалдашником, — изысканное украшение, сдвинутое набок с самой макушки на льстивое смуглое лицо с широкой улыбкой и сверкающей зубной коронкой. Он откинулся на спинку стула и отхлебнул чая.

Через Пембу мы поинтересовались, звонит ли когда-нибудь Кенчунг Далай-ламе? Звонит, и довольно часто. У него в комнате телефон.

Посещал ли он когда-нибудь Пекин? Да, сначала восемнадцатилетним мальчиком, когда стал изучать китайский, на котором теперь может говорить, но не писать, и в 1904 году в качестве переводчика Далай-ламы, когда тот бежал от англичан.

Через полчаса он, как это принято, попросил разрешения откланяться, надеясь увидеть нас завтра.

Во второй половине дня нас навестили сыновья раджи Теринга. Об истории этого высокопоставленного лица я расскажу позже. Джигмед, старший, красивый юноша лет девятнадцати, говорил по-английски и носил короткую стрижку. Его брат щеголял косичкой. Оба были в фиолетовых халатах, застегивающихся на маленькие золотые пуговицы. Мы доставили Джигмеду свадебный подарок от Перри и показали книгу «Народ Тибета» сэра Чарльза Белла. На фронтисписе книги изображена семейная группа, в которой сидят два живых Будды, маленькие дети и их матери.