Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 44)

Был уже час дня, и настало время назначенного обеда. Дом Кенчунга виднелся сквозь узкий проход, мощеный склон и высокие полуразрушенные стены которого напомнили о Нюрнберге. Отсюда можно было попасть во внутренний двор, похожий на колодец, над которым возвышались три этажа. На первом этаже, защищенном галереей на деревянных опорах, жевали корм мулы и шустрые пони. На верхние этажи вела череда крутых лестниц с металлическими ступенями. Хозяин встретил нас на верхнем этаже и провел в длинную низкую комнату, разделенную посередине перегородкой. Окна, выходившие во внутренний двор, были открыты, подперты внутрь и вверх, как мансардные. Хотя они были застеклены, внутри местами еще сохранилась бумага. Под ними вокруг низкого столика, покрытого американской скатертью, были расставлены квадратные диваны. Мы сидели лицом к свету, Кенчунг напротив нас. Он снял кожаную куртку и теперь был в фиолетовом шелковом одеянии. На его широком смуглом лице красовались очки в золотой оправе, голова была выбрита. Как обычно, неосвещенная стена комнаты была заставлена сундуками, обтянутыми белой кожей или черным мехом, причем у каждого был свой чехол. В Индии, заверил он нас, эти сундуки сгнили бы и воняли.

В углу висели дешевые кухонные часы. На комоде стояли еще одни в стиле позднего ампира, из красного дерева и позолотной бронзы. Из кармана Кенчунг достал толстые серебряные часы, к цепочке которых была прикреплена золотая зубочистка, которой хозяин без стеснения пользовался. В дополнение к этому вошел слуга с будильником, завернутым в вату и картон. Сверившись со всеми четырьмя часами, хозяин сообщил нам, что мы опоздали. Мы согласились на пять минут, но он утверждал, что на полчаса. Мы увидели в этом ограничении не грубость, а скорее желание убедить нас в том, что человек он занятой и у него много важных дел.

Сначала принесли английский чай с сахаром, молоком и чайными ложками. Затем Кенчунг спросил нас, не хотели бы мы вместо английского попробовать тибетский чай. Конечно, хотели. Чай подали в голубовато-белых фарфоровых пиалах на серебряных подставках, а он пил из чаши, изготовленной из редкого нефрита с вкраплениями бледного золота. У нее была серебряная крышка, украшенная капелькой коралла. Заметив наше восхищение, он показал еще одну чашу из более белого нефрита. Но ту портила плохая резьба, изображающая деревья. Сам чай, приготовленный из муки, масла, соды и соли, был бы, возможно, не таким уж неприятным на вкус, если бы не ассоциировался с запахом храма. Я к нему не притронулся. Остальные выпили по две чашки.

Наконец подали первое блюдо — несколько тарелочек с закусками: кусочками сваренного вкрутую яйца, морскими водорослями, гороховым желатином и бараниной, капустой и чили, мясом яка, репой и неизвестными овощами. Каждому гостю дали пару полированных костяных палочек для еды, изящно скругленных, которыми нужно было манипулировать как щипцами, закрепляя их на указательном пальце. Я обнаружил, что довольно хорошо ими управляюсь, чего нельзя было сказать о Г. и М., которым принесли фарфоровые ложки с короткими ручками, чтобы собирать еду. Через несколько минут и мои манеры были скомпрометированы: я нечаянно проглотил большой кусок чили и был вынужден поспешно попросить бокал чанга, хотя здесь во время еды пить не принято.

За этими предварительными деликатесами последовали другие, более претенциозные, которые подавались в больших тарелках: голожаберные моллюски, баранина, печень, фрикадельки и спагетти с овощами. К последнему прилагался вкуснейший китайский уксус, приготовленный из ячменя и налитый в графинчик, как в английском пансионе. Разговоры стихли — мы тыкали, хватали, жевали и посасывали. Снаружи доносилось позвякивание бубенчиков на мулах и непрекращающийся глухой стук странно мелодичного барабана, свидетельствующий о том, что где-то поблизости возносят молитвы. Величественное достоинство хозяина, а также его прислуги и окружения напомнили мне о подобных случаях на горе Афон, хотя тибетская кухня предпочтительнее любой греческой, — и это воспоминание усилили два белых голубя в плетеных клетках с кожаными днищами, которые висели за окном. По словам Кенчунга, когда-то в доме жила обезьяна, но она кусала посетителей. Теперь по комнате бродил только щенок охотничьей породы салюки, с удобством поглощая те лакомые кусочки, которые время от времени мы тайком вынимали изо рта и прятали под столом.

Мы спросили нашего хозяина, есть ли у него библиотека. Он ответил, что много читает. Внесли книгу, отпечатанную в Шигадзе и состоящую из страниц размером сорок пять на десять сантиметров, с нумерацией на полях и текстом с обеих сторон. Когда обложки из дощечек были открыты, они удерживались лентой под прямым углом, образовывая нечто вроде стола для чтения. Книга описывала святость некоего ламы, жившего около восьмисот лет назад, и была составлена его учениками. Мы будто снова вернулись в Средневековье, когда единственной литературой была религиозная. Я задумался, а были ли среди бессмертных тибетской религии более светлые фигуры, такие как Сусанна или Иосиф и Балам[428].

После обеда мы попросили разрешения осмотреть комнату за перегородкой. Здесь стоял телефон, похожий на старинный деревянный ящик, по которому, как снова заверил нас хозяин, он часто разговаривал с Далай-ламой. По диагонали с балки свисала фотография храма в Катманду, столице Непала. В углу молитвенное колесо в форме полого бумажного цилиндра вращалось само по себе, благодаря таинственному действию стоявшей под ним лампы, которая нагревала воздух так, что вызывала сверхъестественное вращение. Там висели различные картины и изображения. Но главной достопримечательностью комнаты были две великолепные вазы из перегородчатой эмали — «клуазоне»[429] полметра высотой и диаметром сантиметров тридцать, присланные в подарок из Лхасы.

Когда мы встали из-за стола, было три часа. Пересекая лестничную площадку, чтобы спуститься, мы услышали из соседней комнаты бой барабана и через открытую дверь увидели монаха, читающего молитвы под составным портретом китайской королевской семьи. Выйдя наружу, я спросил Пембу, нельзя ли подняться на холм к розовой стене и сделать зарисовку и сфотографировать. Он сказал, что это невозможно: тропинки там нет. Подождав, пока все уйдут, я поднялся на холм, оставив обеспокоенного грума держать пони у входа. Не успел я отойти, как ко мне присоединился молодой монах, от которого разило маслом, но он упорно хотел помочь мне нести вещи и перебираться через камни. Вспомнив как Ладен-Ла советовал не оставаться в монастыре одному, я был рад компании. Пока я делал наброски, монах следил за каждым движением карандаша. Когда я дул, чтобы удалить кусочки ластика, он присоединялся, отравляя меня зловонным дыханием. Но этот дружеский, почти собственнический интерес к моим делам наполнил день умиротворением и довольством. Тени сгустились, и я сидел на возвышенности, впитывая раскрывшуюся передо мной, отдаленную и великолепную красоту.

В поместье Теринг, примерно километрах в десяти от Гьянгдзе, проживает богач, известный как Раджа Теринг, его титул считается почетным в Индии, и когда-то он был наследником трона Сиккима. В конце прошлого века его отец, тогдашний махараджа этого штата, бежал в Тибет от англичан, и, хотя правительство Индии пригласило старшего сына махараджи вернуться, тибетцы убедили его отклонить предложение, одарив поместьями по соседству с Гьянгдзе и с Кампа Джонгом, недалеко от Эвереста. В конце концов он женился на тибетке. Среди родившихся от нее детей были двое сыновей, которые уже навещали нас в гостинице несколько дней назад. Старший, Кумар Джигмед Намгьял, получил образование в Дарджилинге, и, поскольку нынешний махараджа Сиккима при восшествии на престол был бездетным, казалось, что Джигмед станет его преемником. Однако с тех пор у махараджи появились дети. И Джигмед, и его брат недавно взяли в жены дочерей великого дома Царонгов, чью мужскую линию пресек приемный отец девушек, самая примечательная фигура после Далай-ламы в современной истории Тибета. Этот джентльмен, человек без семьи — а семья в Тибете имеет большое значение, — затем принял имя Царонг и дослужился до главнокомандующего тибетскими вооруженными силами. Именно он участвовал в арьергардных боях при Цангпо, которые спасли Далай-ламу от преследовавших его китайцев в 1910 году. Согласно тибетскому обычаю, его долг по отношению к «дочерям» был выражен, когда они достигли зрелости, скорее интимно, чем по-отечески[430]. Но как лидер прозападной партии в стране, он приложил все усилия, чтобы одна из них тоже получила образование в Дарджилинге, и именно на этой девушке женился Джигмед. Англичане назвали ее Мария, потому что ее настоящее имя, Тромса или что-то в этом роде, обозначало соответствующее божество в тибетском пантеоне. Мы познакомились с ней как с Мэри. Ее сестру мы не увидели, потому что та была серьезно больна. Бедная девочка умерла, когда Джигмед и Мэри поехали в Индию, примерно через полтора месяца после того, как мы покинули Тибет.

На следующий день после обеда с Кенчунгом нас пригласили в гости в эту семью — провести вторую половину дня. Блад, слава богу, усадил нас на коренастых лхасских пони, и около одиннадцати часов мы кавалькадой выехали из форта в Теринг. Сначала ехали напрямик через деревню — страну интенсивного земледелия, где площадь поля никогда не превышала сорока пяти квадратных метров и оно неизменно было окружено со всех четырех сторон оросительными канавами. Поскольку канавы значительно различались по ширине, а мы ехали быстрым галопом, всадника подстерегали сюрпризы. Иногда пони подпрыгивал, иногда останавливался как вкопанный, чтобы степенно перешагнуть через водоем, а иногда, при появлении главного канала, заходил вброд по брюхо. Но пони не сопротивлялись, и ни камни, ни насыпи, ни пропеченные борозды на осенней стерне не замедляли хода. Постепенно мы по очереди возглавляли процессию, превращая движение в гонку от точки к точке. Блад время от времени махал рукой в сторону горизонта и говорил: