Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 45)

— Дальше едем мимо вон того дома и деревьев слева.

Наконец показался ряд телеграфных столбов не выше подпорок для бельевой веревки, и мы выехали на дорогу в Лхасу. На ней виднелось несколько отдельных колей для мулов, шириной около тридцати сантиметров каждая, петлявших по мелким камешкам и между валунами.

Незаметный перевал, отмеченный традиционной парой пирамид из камней, вывел нас на другую равнину. Находясь впереди процессии, я рискнул спросить двух пешеходов о Теринге. В ответ они указали на деревья в пяти километрах от нас. На севере погода испортилась, холмы казались синими, а на их вершины опустились угрожающие тучи. Когда мы поравнялись с деревьями, недалеко показался особняк, напомнивший мне те непритязательные дома, которые занимали венгерские сквайры. Перед нами предстал длинный побеленный фасад, украшенный обычной карнизной лентой наверху и построенный из глиняного раствора. Три ряда окон обозначали три этажа. Наверху подъездной аллеи ждали слуги, которые провели нас с другой стороны дома к главному входу в широкий внутренний двор, где держали лошадей, а также хранили дрова и ячьи кизяки. Нас встретил Джигмед, и мы прошли через двери с богато украшенными резьбой цветными створками, ступили на земляной пол и поднялись по двойной лестнице. На лестничной площадке наверху собрались остальные члены семьи: раджа Теринг, его жена и невестка Мэри. Раджа, невысокий, смуглолицый, с тонкими, загнутыми книзу усиками, из-под которых его серьезное лицо освещала улыбка, был в пурпурном шелковом халате с высоким воротником и носил в ухе традиционную серьгу. Джигмед красовался в бордовом шелковом халате, под которым виднелось одеяние из парчи янтарного цвета. Это великолепие портила твидовая шляпа, которую он снял. Рани щеголяла в превосходном головном уборе Гьянгдзе, диаметр которого превосходил все, что мы видели, со шкатулкой-талисманом на шее. Пожимая нам руки, она со старомодной скромностью потупила глаза. На Мэри была блуза из плотного фиолетового шелка и обычный фартук в горизонтальную полоску, на бедрах отделанный треугольными вставками из золотой и шелковой вышивки. Волосы она заплела в толстые косы. Мэри имела право носить головной убор Лхасы, но считала его слишком тяжелым для всех случаев, кроме самых торжественных.

Нас провели в продолговатую комнату с низким потолком и открытыми окнами. Я заметил Бладу, что тибетские комнаты никогда не кажутся душными, как можно было бы ожидать в столь негостеприимном климате. Он согласился, но это значит, что зимой в них очень холодно. Мы уселись на роскошно задрапированные диваны и отведали пирожных и сухофруктов. Подали английский чай и новый чанг с пеной. Раджа пил тибетский чай из нефритовой чашки. Джигмед и Мэри принесли два музыкальных инструмента — тибетское банджо и китайскую скрипку. Они исполняли тибетские и непальские мелодии, которые были вполне понятны нашему слуху и напоминали шотландские народные песни. Затем вошел слуга и станцевал шаркающий танец.

Обед примерно из тридцати блюд окончательно убедил нас в превосходстве тибетской кухни. В завершение раджа достал три европейские бутылки, содержимое которых — портвейн, мартини и анисовая водка — подогрели любопытство. В тот день был религиозный праздник, хозяин не ел мяса. Мы спросили, должен ли он теперь посетить религиозную службу? Нет, в этом не было необходимости, поскольку вместо него эти обязанности выполнят ламы. Нам разрешили их увидеть. Итак, мы прошли через лестничную площадку снаружи к часовне, где на корточках сидели четверо монахов в желтых одеждах и под звуки висячего барабана, в который один из них бил изогнутой палкой, нараспев произносили молитвы — и, предположительно, молитвы раджи. Время от времени другой монах совершал пассы в воздухе колокольчиком и изображением молнии, а также странные движения пальцами. Джигмед не смог нам объяснить смысл обрядов. Он извинился, сказав, что никто из семьи не принимал участия в религиозных обрядах, поскольку все они проводились доверенными лицами. Мы решили, что это очень удобно. Тем не менее позже я увидел Джигмеда в Боддх-Гае, где он молился сам.

На той же лестничной площадке была другая комната, где на больших станках, с которых свисали клубки разноцветной шерсти, ткали ковры. Поблизости слонялась дочь хозяина дома, которой хоть мельком хотелось на нас взглянуть. Это была хорошенькая девушка с нежным розовым цветом лица и бритой головой, поскольку она стала монахиней. Затем мы вышли посмотреть сад — клочок жесткой травы за каменной стеной, укрытый посадками тополей, чьи золотистые листья ярко выделялись на фоне грозного неба и дождем падали на землю под порывами злого ветра. Здесь к нам присоединился любимец семьи, озорное создание четырех лет от роду, с оттопыренными ушами и вечным смехом. Принесли лучшую шапочку, расшитую цветами, чтобы я мог его в ней сфотографировать. Он пугал слуг, глядя сквозь устрашающую маску из папье-маше.

На окраине сада стоял дом поменьше, на верхнем этаже которого, куда вела наружная лестница, жили Джигмед и Мэри. В их комнатах царила суматоха с упаковкой вещей, так как на следующий день они собирались посетить свое поместье в Кампа Джонге с намерением отправиться в Индию и совершить паломничество в Бодх-Гаю. Мы планировали встретиться в Калькутте. В доме было несколько предметов европейской мебели, портрет короля-императора и школьная фотография Джигмеда. Когда он был в Дарджилинге, его заставили выучить латынь, и теперь, к нашему изумлению, склонял mensa в единственном числе. Наконец, попрощавшись со всеми домочадцами, собравшимися во дворе и на крыше, мы снова поскакали в Гьянгдзе, стремясь добраться домой, пока нас не настигла приближающаяся буря.

На следующее утро, с разрешения Кенчунга, мы договорились посетить Донгдзе, расположенный в двадцати километрах. Блад разбудил нас, и в половине десятого мы отправились в путь, обогнули город и направились в Цехен, деревню на конической горе, куда я намеревался прогуляться несколько дней назад. Напротив этого места реку пересекал солидный мост на каменных сваях. Пошел дождь, и Г. и М. начали сомневаться в целесообразности продолжения экспедиции. Услышав это, я пришпорил пони и пустился во весь опор в направлении Донгдзе, прежде чем они смогли принять неблагоприятное решение. Мой грум последовал за мной, и в конце концов Блад догнал меня с другим грумом. Затем мы обнаружили, что, в то время как тарелки, ножи и вилки были у нас, еду несли другие. Грума Блада отправили обратно, чтобы произвести обмен, если остальные передумали ехать.

Сначала дорога шла по неогороженному пастбищу, чем-то напоминавшему английскую пустошь, затем сузилась до простой пешеходной дорожки, окаймленной возделанными полями. Горы вокруг казались черными, и на их вершины падал снег. Блад указал перевал Шигадзе, и я почувствовал, что только его присутствие помешало мне направить пони в том направлении. Мы проехали мимо огромного молитвенного колеса, приводимого в движение ручьем и бьющего в колокол каждые десять секунд. Чуть дальше показались четверо монахов, сгрудившихся в саду под шляпами, похожими на красные коврики для камина, и распевавших на холодном ветру молитвы. На горизонте, взгромоздившись на скалу, возвышался Джонг, центр небольшого административного района. На голом склоне холма белыми камнями была написана молитва, похожая на название английской железнодорожной станции в саду. В конце концов тропинка исчезла. Мы поскакали галопом по заросшему травой склону, по главной улице Донгдзе и вверх по обрыву к монастырю. Тут на равнине внизу появились Г. и М. Дождь на мгновение прекратился.

Перед обычными строениями с малиново-бархатными карнизами и сверкающими медными башенками нас ждали монахи в красной, как запекшаяся кровь, одежде. Снизу доносились неизменные крики и песни молотильщиков, гонявших волов по разлетающейся в стороны кукурузе. Вдалеке, над равниной, виднелся Джонг Гьянгдзе. Монахи провели нас в храм, где на длинных подушках в желтых ризах рядами сидели люди. Были накрыты два стола с чашами под крышками и приготовлены почетные места. Но маслом пахло невыносимо, и, выразив признательность за оказанную нам честь, мы попросили перенести столы на балкон, где могли поесть в более непринужденной обстановке. Холод был жуткий, несмотря на укрытие занавесом из ячьей шерсти, зато масло не чувствовалось. После обеда нас отвели наверх и показали небольшую комнату, расписанную портретами настоятелей монастыря. Последнего из тех, кого таким образом увековечили, казнили по приказу из Лхасы за то, что в конце прошлого века он приютил индийского геодезиста, который переодетым пересек границу Тибета.

Сэр Чарльз Белл в одной из своих книг о Тибете поместил иллюстрацию загородного дома семьи Палха[431], который стоит в Донгдзе. Картина вызвала у меня интерес, и я захотел увидеть дом. Как всегда бывает в таких случаях, мое невинное желание вызвало бурю возражений. Пемба утверждал, что этого дома не существует. Г. сказал, что, судя по фотографии, он предпочел бы его не видеть. Тогда я настоял, чтобы Пемба спросил монахов, где он находится. Оказалось, что прямо под монастырем. В конце концов мы его нашли, и всё было очень интересно, по крайней мере для меня. Внутренний двор с трех сторон окружала двойная галерея, опирающаяся на сучковатые бревна, верхний этаж которой был полностью заполнен рядами молитвенных колес, напоминающих огромные пустые катушки для хлопка. Четвертую сторону, лежавшую у подножия холма, занимал дом, возвышающееся пятиэтажное сооружение, чьи окна и галереи напомнили мне лондонскую гостиницу времен Диккенса. Его особенности мало привлекли Г., который от каждого здания требует: «Всё или ничего», «всё» — в его понятии выглядит как дворец Бленим[432], не меньше. Поэтому я забрался на крышу монастыря, где не было слышно его ворчания, и сделал несколько фотографий.