Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 47)

Зима приходит рано

Все предсказывали нам снегопад, и мы выехали из Гьянгдзе, ожидая встретить его верхом, так как над долиной Согонг лежали густые тучи, а горные вершины уже побелели. Что касается перевалов в Индию, Джелепа и Натху, до Пембы доходили слухи о полутораметровых сугробах, а то и выше. Мы же проснулись под безоблачным небом, на котором ярко светило солнце, но холодный ветер пронизывал насквозь, и, спасаясь от него, мы все надели по зеленой шелковой маске с прорезями для глаз, купленной на базаре в Гьянгдзе. Вероятно, предосторожность на данном этапе путешествия была излишней, поскольку на самом деле следовало опасаться метели или таяния снега. Однако, столкнувшись с невзгодами путешествия при подъеме, рисковать не стали и, конечно, встретили тибетцев в таких же масках. Помимо этих устрашающих средств защиты, мы запаслись хлыстами и преодолели перегон между Согонгом и Кхангмой в двадцать четыре километра за два с половиной часа. И всё же нас охватила беспричинная тоска, которая, кажется, неотделима от путешествий по Тибету. После прогулки по долине Кхангма, насмотревшись, как малыш отправляет камни из вязаной пращи так же далеко, как взрослый игрок отбивает мяч на площадке для гольфа, я снова ощутил тяжесть в голове, поэтому в четверть третьего лег спать.

К следующему утру пара таблеток эмпирина[437] привела меня в чувство, и я наслаждался неторопливой поездкой в Самоду. По дороге я заехал в монастырь Декзу, который ремонтировали. Именно здесь я наблюдал за процессом изготовления карниза с помощью крашеных веток. Ко мне подошел вежливый джентльмен с красивой серьгой в ухе и, хотя и удивился маске и очкам, показал храм. Монахов поблизости не наблюдалось. Казалось, он один руководит текущей работой. В тот день я путешествовал в одиночку и, добравшись до гостиницы в Самоде, призвал на помощь свои познания в тибетском, чтобы испытать для езды яка. С соседнего поля привели животное, на которое я взгромоздился, испытывая невероятные неудобства, перебрасывая поводья из шерсти яка, прикрепленные к его ноздрям, с рога на рог, безуспешно стараясь направить животное туда, куда надо. Впоследствии я узнал, что его дом находился в противоположном направлении, на дальней стороне горного хребта, и, когда я отпустил яка, он потопал неуклюжей рысью туда. Через некоторое время я попытался его развернуть, на что он негодующе закрутил головой, бодая мои сапоги. В конце концов мне удалось вернуться в гостиницу как раз, когда прибыли остальные, которые несколько удивились, увидев, что я безвозмездно провожу испытание еще одного транспортного средства.

Из Самода мы замышляли совершить двойной перегон в Дочен, в сорок два километра. И снова я отправился в одиночку, плавно поднимаясь одиннадцать километров по скалистым долинам, пока не выехал на равнину Кала, простиравшуюся передо мной еще на одиннадцать километров. По необъятному пустынному пространству, безмолвному и великолепному в окружении заснеженных вершин, шло стадо из семи рыжевато-коричневых диких ослов с белыми ногами, которые двигались в такт, как кордебалет в мюзикле. Мой пони, отдохнувший в Гьянгдзе, был в прекрасной форме и погнался за смешной труппой. Словно выпущенная из лука стрела, он проскакал три мили галопом и, только чтобы досадить мне, выискал на равнине единственный камень и споткнулся о него. В полдень мы позавтракали в гостинице Кала и сразу после этого въехали в одноименное ущелье. Пока мы выезжали на берега озера Дочен, постепенно открывался вид на хребет Чомолхари: появлялись вершина за вершиной, ярко блестящие, под свежевыпавшим снегом, не в пример свинцовым водам озера, угрюмая, взъерошенная ветром поверхность которого грозилась замерзнуть у нас на глазах. Стаи уток всё еще плавали в тщетной надежде предотвратить непредвиденную неприятность, а у берега по мелководью беспокойно расхаживали взад и вперед две пары черноспинных журавлей. Я последовал за одной из них. Сначала птицы шли одна за другой ровным шагом, разделенные расстоянием в восемнадцать метров. Когда я ускорил шаг, они тоже заторопились, пока внезапно один из них не развернулся, и они продолжили маршировать в разных направлениях, всё еще в ногу, как часовые при смене караула.

Поднявшись значительно выше четырех тысяч метров, мы наконец добрались до снега, слой которого доходил до тридцати сантиметров, и, поскольку он запорошил тропу, пришлось самим искать дорогу. В роли первопроходца выступил Г. и безошибочно привел нас к гостинице Дочен. Пока мы ехали, солнце клонилось к закату. Небо над озером налилось сияющей зеленоватой голубизной — чудо-цвет, далекий и неземной, какой можно представить в межпланетном пространстве. Холодные вершины выделялись четче, чем раньше, с холодными, чистыми голубыми тенями на восточных склонах и залитыми мягким желтым светом западными. Между ними в легком напряжении повисли облака, неосязаемые, как тюлевая вуаль, и лучащиеся тем же золотистым сиянием. Внизу расстилалось темное озеро, глубокое и зловещее, хотя его свинцовая хмурость немного рассеялась. От берега до гостиницы нетронутый снег прерывался только приземистой хижиной и несколькими кучами ячьих кизяков. Слева показался горный хребет пониже, еще не покрытый снегом и выделявшийся на фоне зелени цветом увядших розовых лепестков. Ветер стих, и воцарилась тишина, напряженная, нерушимая, поразившая слух, как звездное послание.

Сумерки сменились тьмой, когда со звоном колокольчиков прибыли мулы. Слуги почему-то решили, что на следующий день мы поедем в Фари, расположенный в пятидесяти восьми километрах отсюда, и были полны решимости этого не допустить. Здесь можно было подключиться к связи, и А-Чанг бросился к телефону, по которому узнал, что, хотя почта с севера до Фари дошла, дорога из Фари в Гауцу в долине Чумби полностью перекрыта. М. был подавлен этой новостью, он предложил вызвать полторы сотни яков, чтобы расчистить дорогу до нашего прибытия, но после пары бокалов горячего рома перспектива остаться на зиму в Тибете показалась скорее романтичной, чем трагичной. К ужину осталось немного мятного ликера, подаренного Бладом, а в гостинице нашлись три томика «Панча». Вечер закончился в более благоприятном настроении, чем большинство предыдущих.

На следующее утро, выглянув из гостиницы, мы не увидели ни голубого неба, ни даже гор — они исчезли за железной завесой, от которой нисходили полосы, а значит, по ту сторону озера бушевала метель. Было страшно холодно. Я надел семь слоев одежды. Мы снова попытались дозвониться до Фари, но линию отключили. Затем, как по волшебству, сквозь тучи пробилось солнце, и они начали рассеиваться. Один за другим вновь появлялись спутники Чомолхари, сверкающие голубым, коричневым и белым, пока не завиднелся фантастический конус их вождя и горная цепь не отразилась в ледяном спокойствии озера. Справа, на фоне солнца, блеснула смятая связка голубых кристаллов, которые мы приняли за Канченджангу. Перед нами, как свежая скатерть, сияла белизной нетронутая равнина и ослепляла даже сквозь темные очки. Невооруженным глазом смотреть на снег было невозможно даже минуту. Ночью дул сильный ветер, так что высота снежного покрова варьировалась от пяти до пятидесяти сантиметров. Возвышенности оголились, холмы пониже покрылись сугробами, похожими на огромных жирафов. До Туны было рукой подать, но в таких условиях передвигались мы медленно. Когда солнце подошло к зениту, мы почувствовали, как снежные блики прожигают маски. На горизонте возникло стадо диких ослов, на этот раз за ними никто не гнался. Когда мы добрались до гостиницы, было уже далеко за полдень. Чомолхари стал ближе, а закат производил еще большее впечатление, чем накануне.

Из Туны мы выехали в восемь часов утра. Снега подвалило, и пришлось идти по нему, следуя по узкой тропинке, проложенной цепочкой яков. Ночью она подмерзла, заледенела и не проваливалась. Яки ходят иначе, чем пони, так что копыта последнего не совпадают со следами, оставленными первым. Тропа полностью состояла из следов, пони приходилось ступать осторожно, но всё равно какой-нибудь так и норовил рухнуть. Шли мы в среднем по полтора километра в час. Чомолхари неотвратимо приближался, крутые склоны, казалось, нам угрожали. В гостинице под Танг Ла я подождал, пока подойдут мулы, и выудил из багажа еще один свитер. Солнце село, и поднялся ветер, который прорезал мои семь покровов, как бритва.

Подъем на Танг Ла оказался более пологим, чем обычно ожидается от перевала высотой более четырех тысяч метров над уровнем моря. Когда я потащился следом за Г. и М., ставшими крошечными черными точками над головой в белом мире, переход превратился в ледяной ад. Снег становился всё глубже. Движение со стороны Фари оживилось, и не дай бог было сойти с тропы, пони увяз бы по брюхо. Ничего не оставалось, как отгонять с дороги кнутом приближающихся животных, а вместе с ними и их хозяев. М., ехавшего впереди, вышибли из седла одновременно два яка. Наш караван, следовавший позади, тоже столкнулся с трудностями, мулы начали ложиться. Я сосредоточился только на собственном движении, не обращая внимания на происшествия. Стадо овец, идущее той же дорогой, что и я, оказалось почти непреодолимым препятствием. Когда я добрался до вершины, маска, мокрая от дыхания, превратилась в зеленую шелковую льдинку. По пути часто встречались трупы животных. Кровавый след привел к искалеченному ослу, которым уже занялся черный мастиф. Наконец на горизонте показался Фари Джонг — маленький голубой силуэт на фоне белых очертаний Гималаев. Я миновал деревню, обычную грязь которой подчеркнула белая мантия в пятнах крови и мочи. Улицы Фари, когда я до них доехал, были не менее омерзительны. В гостинице обнаружилось, что у М. появились боли внутри. По его словам, он не осмелился принять таблетку из-за долгого завтрашнего путешествия. Сегодня мы проехали тридцать четыре километра и устали донельзя.