Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 48)
Из кувшина с водой для умывания выпали пара мошек, букетик астр и кусок ячьей лепешки. Мы собирались встать в шесть, но вышли только в восемь, но и тогда мулы не тронулись в путь. Равнина постепенно спускалась к началу долины Чумби, и сугробы росли. Только вчера, после недельной блокады, по дороге пробились первые животные. В тумане неясно вырисовывались черные стада яков, некоторые из них были нагружены, а на спинах одного или двух развевались флажки, укрепленные на шестах, — вероятно, молитвенные флаги. Сурки пробрались сквозь снег и сотнями сидели у круглых нор.
Наконец показались горы, и склон между ними превратился в спуск. Начиналась долина Чумби. Горы сомкнулись, и тропа снова превратилась в извилистый узкий уступ, который живо напомнил о путешествии вверх и связанной с ним тревоге. Небо закрыли исполины, перед которыми чувствуешь себя крохотным. Не в моих привычках читать мораль о незначительности человека, но Гималаи действительно вызывают такое ощущение. Они зашкаливают размерами до такой степени, что вызывают страх — полагаю, такой же охватывает человека в глубинах океана, какой бы безопасной ни была подводная лодка. Порадовало дерево, первое за неделю, маленький дружелюбный куст рододендрона чуть меньше метра высотой. Затем появились хвойные, измученные и суровые, как армия ветеранов, черные, забрызганные снегом силуэты которых опирались на белые башни скал. Внизу с огромной скоростью неслась река, используя последний шанс пуститься во все тяжкие до наступления весны. С лежавших между деревьями валунов уже со всех сторон свисали сосульки, и, присыпанные сверху снегом, они напоминали диваны, обитые белым ситцем с рюшами. На противоположных склонах остались грязные следы лавин, запрудив воды внизу и засыпав тропу, где ее пересекали, насыпями из пушечных ядер, по которым пони прокладывали путь очень осмотрительно. Неудивительно, что солдат, которого неделю назад доставили в госпиталь, не смог добраться до Фари.
За поворотом мне повстречались монахи в красных одеяниях, высоких желтых шляпах и желтых масках с выпученными глазами, которые в этом странном мире казались естественными. Старший по ходу размахивал молитвенным колесом. Чуть дальше на берегу реки на коленях стояли двое мужчин. Рядом с ними была привязана пара мулов, а вокруг прыгало несколько воронов. Мне было любопытно, что они задумали, как вдруг один из них замахнулся на меня окровавленной конечностью. Они разделывали тело, которое я принял за человеческое, поскольку для забоя животного место было неудобным, а от мертвых в Тибете всегда избавляются подобным образом. Далее показался Гауца, где мы встретили знакомых по путешествию наверх, доктора и Маклеода. Они сообщили, что недавний снегопад был одним из самых сильных за всю историю наблюдений.
Здесь мы наскоро пообедали, так как было уже поздно. Тропинку окружал густой лес, который казался гостеприимным после пустошей плато. Тибет остался уже далеко позади: путешествие последних трех недель стало чем-то отстраненным, выходящим за рамки обычного. Лиственницы еще не утратили золотистого цвета. Но с них исчезли осенние краски. Природные бедствия c землей и камнями изменили ландшафт. В одном месте целая группа деревьев скатилась по склону горы и вертикально приземлилась на тропинку. Не понимая, что произошло, и помня это место таким, каким оно было раньше, я удивился, почему тропинка внезапно исчезла в лесу. Мой пони устал меньше остальных, и я поехал впереди. Солнце клонилось к горизонту, а пройти оставалось еще шестнадцать километров. Сгустились сумерки, я ускорил шаг, несясь беспорядочным галопом по неровной тропе, через валуны и русла ручьев, мимо разрушенных китайских казарм, пока в половине шестого, когда уже совсем стемнело, не добрался до окраин Ятунга и не попросил первого встречного указать дорогу в гостиницу. Сначала меня не поняли. Я проревел слово во всех тональностях, какие только пришли в голову. В конце концов, понимание забрезжило, и он отправил меня через мост и вверх по противоположному холму, где на пороге гостиницы ждал сторож. Знаками я объяснил ему, что за мной едут остальные, и убедил послать им навстречу проводника с фонарем. Он оказался весьма услужливым и, когда через полчаса прибыли мои спутники, приготовил для нас превосходный ужин из собственных запасов: омлет и немного жареного мяса яка. Навстречу каравану из мулов послали еще одного проводника. Они прибыли только в половине девятого после двенадцатичасового марша без остановки.
День был утомительным, как, впрочем, и вся неделя. Мы с радостью провели следующее утро, праздно просматривая пачки писем, ждавшие нас здесь. Судя по размеру шрифта, «Дейли экспресс» сочла, что мои статьи о полете в Индию представляют ценность. Позже мы навестили Смита, торгового агента, в официальной резиденции на другой стороне долины, обычном англо-гималайском шале, крытом красным гофрированным железом и украшенном едва заметным британским флагом. Место было не лишено удобств. В саду еще цвели розы, и до выпадения снега рос душистый горошек. Слуги носили фиолетовые рубашки на китайский манер и короткие алые куртки на английский. Смит, как и мы, как раз собирался в Гангток. Мы обещали встретиться с ним вечером.
Когда мы вернулись в гостиницу, нас приветствовали музыканты в масках с блестками с плюмажами на головах. Когда мы уезжали, насладившись затяжным и усыпляющим обедом, появился еще один исполнитель с великолепным зеленым с золотом банджо, которое я тут же купил за десять рупий. Несчастному груму пришлось тащить инструмент до конца путешествия, но я почти не терзался угрызениями совести, поскольку другие слуги купили в Гьянгдзе лхасских терьеров для продажи в Индии и для перевозки их по заснеженным равнинам сами наняли слуг.
Чтобы добраться до Гангтока, столицы Сиккима, а также ради удовольствия воспользоваться другим маршрутом, мы решили пересечь Гималаи по Натху, вместо Джелеп Ла. Проехав несколько километров по долине Чумби, мы повернули на холмы направо, впервые с начала нашего путешествия потеряв из вида телеграфные столбы. Узкая тропа круто поднималась вверх и петляла вдоль ужасающего полукруглого обрыва, с которого незадолго до нашего появления свалился мул. Бедняга лежал на дне, стервятники спускались, причудливо кружась, как аэропланы, его ребра уже обнажились. Потом мы въехали в облако, и раздвоенная долина с серебряной нитью реки, извивающейся на пути в Бутан, исчезла из виду. Внезапно из тумана появился небольшой монастырь, примостившийся на изолированном выступе. Его крыша, за исключением золотого купола, была сделана из сплющенных жестянок из-под керосина, выкрашенных в красный цвет настолько аккуратно, что нелепого впечатления не создавалось.
Когда мы проезжали мимо входа, из монастыря выбежал монах, подзывая нас жестом. Но у нас не было времени. Призрачное здание растаяло внизу. Внезапно зазвучала труба, шестиметровый инструмент ламаистского ритуала. Тщетно взывал он, звук эхом разносился по скрытым долинам и перескакивал с вершины на вершину, как будто извещая нас, невидимых, окутанных облаками, о незапертых высотах и невообразимых тайниках. Еще один зов, послабее, подхватил затянувшуюся фразу, а затем третий сильно ударил по второму, так что эхо перекрещивалось и расходилось, и сам туман ожил от отдаленных звуков. Труба замолкла. Неохотно, в бесконечных поисках последнего спасения во всё более отдаленных местах, звук затих. Мы карабкались вперед сквозь деревья, понимая про себя, что Тибет с нами распрощался.
Мы снова ехали по снегу. Переход был худшим, с чем мы до сих пор сталкивались: мы не видели долины под нами, однако это никоим образом не уменьшало глубины пропасти. На каждом повороте путь преграждали оползни и поваленные деревья. В лучшем случае тропа была едва ли в метр шириной. Иногда попадались мосты, гротескные сооружения, похожие на груды поваленных деревьев, в щели между которыми могли соскользнуть ноги пони и повиснуть над непостижимыми пропастями. С деревьев падали на нас каскады снега, попадая за шиворот и в ботинки. Из непроницаемой тучи сочилась противная влага: дождь со снегом. Похолодало невыносимо.
С приближением ночи черные деревья, с которых капала вода, стали мрачнее. Добравшись до крошечной гостиницы в Чампитханге, мы обнаружили, что Смит уже прибыл, и с облегчением вздохнули: лампы горели, а в камине потрескивали дрова.
На следующее утро мы выехали рано. Смит, довольно крепкого телосложения, ехал на гладком черном муле. Из-за этого альпинизма казалось, что мой пони постепенно превращается в мула. При каждом препятствии у него даже уши удлинялись. Ночью выпал снег. Но сейчас светило солнце, и на темном фоне глубоких лесистых долин сверкали потрепанные серебристые ели с плоскими верхушками, увешанные длинными гирляндами мха, словно мишурой на рождественской елке. Наконец мы проехали пограничную линию деревьев и оказались перед белой стеной горы — подходом к перевалу. И тут же спустились тучи. Мы попали в метель. Несколько шагов — и не видно ни зги. Тропа совсем исчезла из виду. Оставалось лишь подниматься и верить, что невидимых пропастей, таившихся в воображении, не существует.