Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 41)

Теперь мы находились примерно в полутора тысячах метров над равниной. Сразу же внизу показался ряд добротных домов, кучи ячьих кизяков на плоских крышах, во дворах сушился корм для скота, а вокруг них виднелись оживленные гумна, с которых доносился несмолкаемый хор криков и песен, крестьяне гоняли кругами упряжки из четырех волов, помеси яка и коровы, по разлетающейся кукурузе. Дальше местность усеяли более крупные хозяйства и загородные дома, каждый из которых окружали золотистые деревья. Затем серией небольших неправильных квадратов шли поля, ограниченные канавами с высокими бортами, которые зимой вскрываются, чтобы затопить их и заморозить. Мы прошли на другую сторону от зубчатых стен и взглянули оттуда вниз на главную улицу города, длинную и прямую, которая вела в монастырь. Между стенами вверх по горе тянулись дома, храмы, красные и белые чортены со сверкающими медными навершиями. Всего в нескольких километрах от них вздымались к темнеющему небу позолоченные пурпурные склоны гор. От стен Джонга с этой стороны отвесно обрывался утес, отбрасывая огромную черную тень на хозяйства и дома под ним.

Пока мы стояли и смотрели, из Джонга вышел совершенно непохожий на заместителей чиновника в Фари человек, воспитанный и спокойный, с хорошо сохранившимися зубами. Его волосы не были заплетены в косичку, а, собранные на макушке в маленькую колбаску, были завязаны красным и украшены в центре золотой с бирюзой брошью превосходного дизайна, представляющей собой круг из плоских сегментов, поддерживаемых двумя стержнями. Это украшение он носил как сын чиновника четвертого ранга. Его брат, как сообщил нам Пемба, служил премьер-министром, на нем была серая мантия из некогда великолепной парчи, теперь полинявшая и грязная, и туфли с загнутыми носами из черного бархата, расшитые желтым. Вьющиеся усы обрамляли вечную улыбку. Он высоко держал голову, показывая пульсирующее горло. Говорили, что как правитель он пользовался большим уважением, в отличие от чиновников в Фари. Его авторитетное правосудие, не ограниченное хитростью юристов или слабоумием присяжных, простирается от Гьянгдзе до перевала Танг Ла, который мы пересекли в первое утро после выезда из Фари. По его словам, он пробыл тут восемь лет, и после сравнительной защищенности Лхасы ему показалось, что ветер очень сильный. Именно с этого утеса раньше сбрасывали осужденных на смерть заключенных, таких как каторжник, которого мы только что видели. Теперь смертную казнь отменили.

Он пригласил нас к себе домой выпить чанга, куда повел по крутой тропинке с удивительной для человека его возраста и манер ловкостью. Сзади шел его личный слуга, юноша с плохо отросшей косичкой, который перебрасывался словами с хозяином и не проявлял к нему особого уважения. Пройдя по крыше его дома и заглянув в дымоходы, мы спустились сквозь дыру по лестнице во внутренний двор, а оттуда в темноватую комнату, где сели на задрапированные сиденья высотой сантиметров тридцати. Большие окна с одной стороны были застеклены. Мебель состояла из различных сундуков, самый большой был обшит панелями и расписан цветочным орнаментом красного, оранжевого и зеленого цветов. На обычном столбе-костыле из резного и раскрашенного дерева висели две официальные шляпы. У стены стояла груда кожаных сундуков и шляпная коробка из белой кожи, по форме напоминавшая цилиндр. Поверх них висело несколько мечей в серебряных ножнах ручной работы, а также несколько зонтиков и винтовка, последнее говорило о передовых взглядах хозяина. От палочки для благовоний исходил восхитительный запах.

Над сундуком висело несколько танка, изображающих Будду и Колесо бытия. Эти картины, широко используемые как в храмовом, так и в домашнем убранстве, подобно православной иконе, выполнены на продолговатом листе грубой, похожей на пергамент бумаги, длина которого варьируется от метра до двадцати сантиметров и который закреплен на прямоугольнике из темного китайского шелка с ярким рисунком, расширяющимся книзу. К картине прилагался ролик с латунной головкой. Картина, наполовину индийская, наполовину китайская по характеру, чрезвычайно хрупкая, и ее лучше всего можно сравнить с искусством художника-осветителя. Для изображения буддийского пантеона существует определенная иконография, которая создает картины необычайной красоты. В цвете художники демонстрируют чувство традиционной гармонии. Золото, как на греческих и русских иконах, широко используется для выделения контуров и обозначения ауры. Полотна, которые с возрастом потемнели, обычно более декоративны, хотя у нашего хозяина было одно, которому мы позавидовали, специально выполненное для него в Шигадзе. В конце концов мы купили несколько полотен из других источников, несмотря на опасения, что их подлинные художественные достоинства будут затемнены предубеждением против возвращенных англо-индийских трофеев.

Чанг, бледно-зеленый напиток на основе вытяжки из ячменя, разливали из синего эмалированного чайника в маленькие фарфоровые чашечки на серебряных блюдцах, которые сами держались на ножках. После каждого глотка их немедленно наполняли заново. Приличия требовали сделать не менее трех глотков. Однако вкус, кисловатый и освежающий, был приятным, и мы не почувствовали никаких затруднений. Из-за сундука позади выглядывали слуги и одетый в красную монашескую саржу маленький сынишка хозяина, не поддававшийся на уговоры подойти поближе.

Выйдя из дома, мы заметили несколько фигур, стоящих на крыше, находящейся на сотню метров ниже. Блад сообщил, что там в разгаре свадебный пир, который идет четвертый день и будет продолжаться еще шесть. Нам захотелось туда попасть. Пемба заметил, что нам, несомненно, будут рады. Оседлав пони, мы спустились вниз, грум шел впереди. Я уже дошел до ворот дома, когда внезапный топот сзади заставил меня обернуться: я увидел скачущую резвой рысью кавалькаду, мулов и пони в ярких попонах, посреди которой ехала дородная фигура в пурпурно-буром шелке, в высоких кожаных сапогах темного цвета, очках и маленькой шляпе-хомбурге. Это был Кенчунг, тибетский торговый агент, монах-чиновник четвертого ранга и влиятельная фигура в Гьянгдзе, которому мы привезли письма от Ладен-Ла и Макдональда. По словам Пембы, внутренние административные обязанности ложатся на плечи джонгпена, работа Кенчунга в основном дипломатическая, хотя он успевает везде и своего не упустит. Спешившись, он пожал всем руки и пригласил на обед послезавтра.

Свадебный пир устраивал Тукса, служащий Кенчунга, богатый человек, ибо, по мнению Пембы, простые люди боялись его больше, чем Кенчунга, поскольку, согласно иерархии, со всеми вопросами приходилось идти к нему. Пройдя через внутренний двор, в конюшнях которого стояли в ряд оседланные мулы и пони, мы поднялись по короткой двойной лестнице на прием к хозяину, пожилому человеку с выдающимся носом, седыми усами, скошенным подбородком и доброжелательным взглядом викторианского генерала. Его короткие седые волосы были зачесаны назад в неопрятный пучок, как у парика Хогарта[422]. Хозяин, одетый в длинный узорчато-синий шелковый халат, провел нас в окружении множества любопытных в покои для почетных гостей, недавно построенные в знак его богатства.

Это жилище было самым странным из всех, которые я видел. В зал площадью примерно девять на шесть метров, отличавшийся помостом с перилами и провалом в потолке, можно было попасть через прихожую. Помещение освещалось сзади длинным окном, к которому прижимались носами два неприятных оборванца в лохмотьях, взгромоздившиеся на невидимую крышу. Над дверью, которая находилась сбоку и напротив, висели два огромных полотнища, словно алые пятна на светло-голубом фоне. При подходе к помосту я заметил, что нижний потолок поддерживается двумя колоннами-костылями с ярко раскрашенными капителями и столбами, задрапированными разноцветными шелковыми оборками.

За возвышением вся торцевая стена была оформлена гипсовой лепниной для моления. В ярусах ниш, обрамленных белыми, голубыми и голубовато-зелеными облаками, на которых расположились газели и другое зверье, восседали чудовища и философы тибетского пантеона. В центре находилась ниша побольше для огромного Будды, задрапированного объемистым белым шарфом, а по бокам стояли две высокие китайские вазы, с красно-зеленым рисунком на белом фоне. У подножия божества, напротив отверстия в перилах помоста, стопкой лежали свадебные подарки: брикеты крупнолистового чая, банки с маслом, вяленая баранина, тонкие ткани, которые портные называют «ангола»[423], и тюки шелка, белого и золотистого, красного и фиолетового. Вернувшись в гостиницу, мы добавили к ним кое-что от себя: по банке имбирных орешков, сардин и копченого лосося каждому. А пока, усевшись на низкие скамейки в углу помоста, мы ожидали появления чанга. С нами сидел хозяин, а также офицер расформированной тибетской армии, одетый в светло-голубой шелк и шляпу цвета хаки, сдвинутую набок, как у новозеландца.

За перилами собралась толпа любопытных, из-за которой появились слуги, несущие огромные серебряные кубки, украшенные медью. Круглые по форме кувшины полметра высотой заслуживали своего названия «клюв», потому что из горлышка каждой торчал большой, похожий на лопату носик. Из них наполнялись латунные с серебряным узором кубки емкостью литра в четыре. Из них же служанки, вооруженные серебряными половниками, украшенными бирюзой, неустанно наполняли наши бокалы из нефрита или бело-голубого фарфора.