Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 37)

Несмотря на усталость, как физическую, так и моральную, мы поспешили отправить в Джонг рекомендательные письма, которыми нас снабдили господа Макдональд и Ладен-Ла, вместе с подобающим шарфом. Каждый Джонг — резиденция пары административных чиновников с полномочиями судьи в определенных округах, которые, предположительно, контролируют друг друга. В Фари, наверное, работали молодые чиновники, начинающие карьеру в Лхасе. Как это часто бывает, они отсутствовали, а их полномочия были делегированы двум представителям. Примерно через полчаса те прибыли лично: один — высокий, смертельно бледный, другой — пухлый и низкорослый, у обоих не хватало несколько зубов, а в ушах блестели кольца диаметром в десять сантиметров с бирюзовыми каплями, оправленными в золото, — признак состоятельных людей. Чиновники носили халаты из обычной пурпурной ткани и золотисто-черные шапочки с меховыми отворотами, поднятыми, как лопасти ветряных мельниц, под которыми виднелись длинные косички. Позже нам рассказали, что чиновники очень бедные. Вероятно, им не доверяли или ими пренебрегали. Прежде всего они попросили нас передать Далай-ламе их письмо, поскольку вся корреспонденция, поступающая по обычным каналам, тщательно проверяется секретарями, прежде чем представить Его Святейшеству. К сожалению, у нас не было возможности доставить письмо.

На следующее утро я проснулся в муках, каких не испытывал ни до, ни после Фари. Расположенный на высоте четырех с половиной тысяч метров над уровнем моря Фари — вероятно, самый высокогорный город в мире. Голова, еще вчера спокойная, начала стучать и пульсировать, будто гидравлическая машина перекачивала в нее всю кровь из тела. Холод пронизывал насквозь. Вдобавок лицо превратилось в гноящееся желе из желтой жидкости, которую ничто не могло остановить и которая стекала по бороде на простыни и на одежду, когда я скованными движениями натягивал ее на себя. Хотя было только шесть часов и едва рассвело, сирдар внезапно объявил, что снова прибыли чиновники из за́мка. Вытирая лицо носовым платком, я вышел в гостиную и обнаружил на столе освежеванную овцу, рядом с которой лежало несколько яиц. Мы уговорили гостей выпить чаю, а затем неразбавленное виски, которое они потягивали с таким же отвращением, как и мы сами. В качестве ответных подарков они приняли банки имбирных орешков, копченого лосося, сардины и шоколад. Поскольку мой пони так и не поправился, они пообещали найти другого.

Нам не терпелось посетить сам Джонг, и, встретив час спустя на навозной куче высокого чиновника, я изложил просьбу по-тибетски. В помощь нам дали сопровождающего. Городок был невзрачным, как и отмечали путешественники до нас. Кроме нескольких добротных строений на окраинах, над землей едва возвышались дома из дерна, и, казалось, столбы дыма поднимаются из земляных холмов, где-то на высоте плеча. Повсюду, словно круглые лепешки, лежали кучи кизяков; поскольку мы поднялись за пределы лесной зоны, нам пришлось дорого заплатить за дрова для очага в гостинице. По улицам шириной в два метра, усеянным костями и обрывками окровавленных шкур, ручейками текла жидкая грязь. На крышах домов, хлопая крыльями почти над нашими головами, отвратительно каркали огромные вороны, будто выбирали в жертву нас самих. При нашем приближении залаяли приземистые черные мастифы, к счастью, на привязи. В открытых стойлах переминались привязанные за ноги яки, пони и мулы.

Джонг, обстрелянный англичанами в 1904 году, с тех пор был отремонтирован и оказался значительно менее солидным, чем того предполагали превосходные очертания. Поднявшись по лестнице, мы прошли через дверной проем в метр высотой в низкую комнату, потолок которой посередине поддерживался деревянным столбом-костылем. Мне показалось, что там не слишком чисто, но ничем не пахло, и окна были открыты. Одна из жен чиновника с помощью многочисленных слуг разлила чай из синего эмалированного чайника в чашки с надписью «Сделано в Японии». Чай, хотя и сваренный с молоком и сахаром, был английским и поднял нам настроение. Проедем ли мы снова по этой дороге? Надо будет непременно заглянуть в гости. Женщина, пригласившая нас, оказалась довольно симпатичной, крепкой, с чистым и светлым лицом и обычным румянцем на щеках. Через двадцать минут мы попрощались, сели на пони и отправились в путь по равнинам.

Равнины

Мой рассказ подошел к стадии, знакомой читателям книг о путешествиях по Тибету, когда запустение страны затмевает все остальные впечатления. Пока взор ослеплен яркими блестящими красками и формами настолько, что кажется, будто нашу однообразную и невзрачную планету заменили луной или каким-то другим небесным телом, в тенях которого таится невольный страх, будто ему угрожало постепенное, но полное исчезновение, то прекращение существования или становления, которое, как учит буддизм, является целью человека и его совершенствования. Возможно, любители книг о странствиях по Тибету не испытают особого восторга от нашего короткого путешествия, совершаемого в относительно комфортных условиях по одной из самых оживленных дорог и сравнительно гостеприимной части Тибетского плато, путешествия, подобного которому британским офицерам приходится предпринимать по нескольку раз в год по долгу службы. Разве его сравнить с трудоемкими и опасными путями с севера и востока Гюка[404], Пржевальского[405] и Перейры, где высота над уровнем моря и дикая природа превосходят всё на земле? Тем не менее неспешная поездка на двести пятьдесят километров через границу рассказывает достаточно о Тибете и характере ландшафта, чтобы представить реальную картину за скучными вымученными записками более предприимчивых исследователей, которые не в состоянии передать словами ни ужас, ни красоту путешествий. Теперь Тибет для нас больше не просто темно-коричневое пятно на физических картах, не «таинственная земля», захваченная нечестивой теократией, где нет никаких удобств для жизни, только дьявольские танцы[406] да скульптуры из масла[407], но такая же физическая, эстетическая и человеческая определенность, как и подразумеваемая словами «Франция» или «Германия». Отныне он существует не только в атласе, но и на карте нашего разума. Если газеты сообщают, что в Тибете происходит какое-то событие, для нас оно что-то значит в отличие от того, что происходит на Огненной Земле. Более того, оно наделено особой романтикой. Мы снова видим выжженные солнцем дали, красновато-синие горы и позолоченные скалы, надвигающиеся снега, яков, вспахивающих блеклую землю долин, молотильщиков, поющих на задворках крестьянских домов кубической формы, смех прохожих, пылающее бирюзовое небо и пучеглазые облака. Эта страна стала частью нашей жизни. Мы желаем ей всего наилучшего.

От Фари дорога шла километров пять или шесть по равнине, по деревенской улице, а затем постепенно поднималась к Танг Ла, неприметному перевалу высотой пять тысяч метров и вершине нашего путешествия. По пути встречались заснеженные островки, окружающие же горы были сплошь белыми вплоть до подножия. Справа над нами всего в нескольких сотнях километров возвышался в прозрачном воздухе массивный конус Чомолхари, его выступающая голая вершина, повернутая в сторону, грозила обрушиться нам на головы с высоты трех тысяч метров. За ним, по мере того как мы спускались с перевала, отклоняясь к северо-востоку, на север простирался еще один хребет с белесыми зубчатыми вершинами, а его впадины были заполнены вздувшимися сияющими облаками. Подобных облаков я не встречал нигде. Их форма напоминала мне о китайских пейзажах. Низ и середину наполняет танцующий свет, суть света, не серебро и не золото, а именно свет, проявляющийся резкими трехмерными тенями. Выпуклые белые тела облаков кажутся плотными, так бы подбрасывал и ловил, если б дотянулся. Облака пронизывает розовое сияние: в дополнение к гнетущему ультрамариновому небу, темному, как расщелины волн, близкое, словно искорки за плотно зажмуренными веками — розовый цвет, который бывает и на снегу, и на всей земле, выразительный оттенок сверхъестественного присутствия. На переднем плане, отражая все эти чудеса, протекала небольшая речка, с крошечными островками и горбатым мостом. За ней земля поднималась террасой, на вершине которой стояла тибетская гостиница. За двойными воротами виднелся квадрат конюшен и дома, где наши люди остановились выпить чаю. Хромой пони тоже был там, и мне пришлось за ним вернуться.

Теперь перед нами простиралась бесконечная равнина длиной километров шестнадцать, поперек которой вытянулись в единую пунктирную линию металлические телеграфные столбы. Это было не так нелепо, как кажется, поскольку Гюк для ориентировки путешественников зафиксировал линии черных столбов, пересекающих аналогичные равнины. Справа, у подножия Чомолхари, лежал осел, которого била женщина, а вокруг них в недоумении бегал жеребенок. С другой стороны на горизонте, там, где снова начинались низкие холмы, как сноп кристаллов, сверкало в синеве странное ледниковое образование, вершина какого-то огромного горного хребта. Когда мы устремили взгляд вперед в погоне за столбами, пока холмы не скрылись за ними, то различили Туну — россыпь черных прямоугольников, детали которых постепенно вырисовывались всё четче. Наше утомительное передвижение казалось невыносимым. Меня преследовал кошмар: лошадь убегает от меня прочь. Восседая верхом на подобии собачонки, похожей на осеннюю хризантему, с плечами угря, на шею которой постоянно соскальзывали то седло, то я сам, я скакал, иногда спотыкаясь, поскольку одновременно дергал поводьями за голову и хлестал круп. Г. и М., хотя и сидели повыше от земли, были не в лучшем положении. По досадной оплошности мы не захватили с собой ни кнута, ни розги. За четыре дня подряд нам не встретилось ни кустика, ни веточки, а после Самоды рос только колючий кустарник, который царапал руки и ломался при первом ударе. Продолжительность поездок сократилась вдвое, и это обстоятельство, соответственно, нагоняло тоску.