Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 38)

Туна, где когда-то экспедиция Янгхазбенда разбила лагерь на зиму, находится на высоте четырех с половиной тысяч метров над уровнем моря, и отсюда открывается панорамный вид на хребет Чомолхари. Когда солнце село, тени холодного, невообразимого синего цвета придали новую форму огромной длинной массе и ее главному пику. Набросив три пальто, я, сидя на стуле, попытался зарисовать пейзаж, но стальной, ледяной ветер загнал меня в помещение. При свете лампы я продолжил, пока не начала болеть голова. Ночью череп раскалывался на части, словно на дольки апельсина, и я представил себя в облике губернатора Бенгалии, вынужденного прийти на вечеринку в саду, и оделся в макинтош, разработанный Бертом Томасом[408], чьи рисунки в «Панче» я просматривал.

Наступившее наконец утро стало переломным моментом экспедиции. С лица, для которого я соорудил маску из двух носовых платков, перестало капать, и теперь оно было покрыто желтыми струпьями, неприятно прилипшими к поверхности бороды. Корки М. и Г. за ночь разжижились, и они пришли ко мне в комнату завтракать, от уныния потеряв дар речи. Стоял сильный холод, комната провоняла кизяками и чадом от лампы, голова у меня раскалывалась, и, одеваясь, я в отчаянии шептал себе, что, если… ну вдруг кто-нибудь из друзей предложит изменить план, возражать не стану. Терпеть эту боль еще три недели было бы просто слабоумием.

М., с небритого лица которого текло, и он морщился от тошноты, когда открывал банку, чтобы получить кусок консервированной колбасы, впервые в жизни меня упрекнул:

— Зачем ты привел нас в это ужасное место?

Будто в этом было больше моих заслуг, чем его. После чего Г. безапелляционным тоном раннехристианского отца церкви объявил:

— Я возвращаюсь в Фари.

Именно этот тон нас спас.

— Как хочешь, — обиженно сказал я, хотя десять секунд назад последовал бы за ним. — Я еду дальше. Во всяком случае мне хотелось бы увидеть озеро Дочен.

Такого желания у меня не было, но, поскольку в то утро мы должны были добраться до озера, появился хоть какой-то стимул.

— Ну? — спросили мы М. в один голос.

— Мне так плохо, — ответил он, вытирая лицо и отодвигая сосиску, — что совершенно всё равно, куда ехать. Однако менять планы не люблю.

— Полный идиотизм! — прорычал Г. и повернулся ко мне: — Хочешь увидеть озеро Дочен, поезжай и посмотри.

После этого никто не произнес ни слова. За окном навьючивали мулов. Затем шум прекратился. Они ушли. Сирдар убрал со стола завтрак, А-Чанг сидел на муле. Мы надели шарфы, перчатки и шлемы и, вскочив в седла, продолжили путь на север.

Покинув ущелье Туна и свернув за гору, мы подошли к равнине, где находилось озеро Дочен, воды которого после долгого болотистого простора проявлялись серией переливчатых синих и зеленых диагоналей, тянущихся к тому же хребту Чомолхари, который, казалось, преследовал нас по пятам, хотя теперь вершина была за спиной. Нам не терпелось успеть вовремя, так как мы наметили для себя двойной перегон примерно в сорок километров. На склоне озера, на полпути, стояло бунгало Дочен, которое М. и Г. решили обойти стороной и пойти кратчайшим путем по низине у озера. Измученный недосыпом, я пожелал поесть с комфортом за столом и, взяв седельные сумки с провизией, направился к бунгало, перед которым ждала огромная вереница пони и грумов. На входе я столкнулся с капитаном Смитом[409], британским торговым агентом в Гьянгдзе, который направлялся в Ятунг и остановился с той же целью, что и я. Его спутник, врач, ускакал, чтобы остановить остальных. Тем временем я жадно выпил немного овалтина[410] и впервые за несколько недель почувствовал, что сыт. Капитан Смит, вежливо отводя глаза от моего опухшего лица и фиолетовых губ, заметил, что эти высоты ему тоже не подходят и что он надеется никогда больше не увидеть Гьянгдзе. Врач, вернувшись, сказал, что если кто-то не захотел, то и не остановился, и с этим ничего не поделать, от чего я расстроился. Во время обеда вошел другой офицер, Маклеод[411]: он подстрелил газель, небольшое животное, около метра ростом, с рогами, как у антилопы, которую свежевали и разделывали, чтобы выделить нам бедро. Смит потом признался, что выглядели мы все плоховато и что в тот момент он сомневался, сможем ли мы дойти.

— О, у вас тибетская шапочка? — заметил доктор, когда мы собрались уходить.

— Да, — ответил я. — Она в сущности спасла мне жизнь. Нравится?

— Ну, знаете, я не стал бы ее надевать — не очень теплая.

Сказав это, он взял небольшой твидовый колпак. Поскольку тибетская шапка, по-видимому, самая теплая за полярным кругом, он, очевидно, счел меня предателем англосаксонских приличий.

— Лично мне Тибет нравится, — продолжил он. — Индийские военнослужащие в Гьянгдзе страстно увлечены хоккеем. Я на самом деле играю все матчи, какие хочу. Иногда, бывает, затоскуешь, но, повторюсь, я играю, когда хочу.

И он пожал плечами жестом совершенного удовлетворения.

Мы поехали своей дорогой, они — своей, к нашей зависти, легким галопом. В то утро я приобрел второго пони размером не больше собаки, тоже рыжего и дряхлого. Теперь появился третий, внешне похожий, но отличающийся характером. К моему удивлению, он резво потрусил прочь от бунгало и, обогнув озеро, направился вверх по его западному берегу. Примерно километров через десять мы подъехали к реке, вытекающей из озера в западном направлении, очевидно, на более низкий уровень. Там было ущелье, в которое я свернул, окончательно потеряв из виду Чомолхари. Над тропинкой возвышалась приземистая квадратная башня, слегка сужающаяся кверху и сложенная из грубых коричневых камней, что говорило о стратегическом значении этого пункта. Подъехав к деревне, где ущелье расширялось, я принял ее за Кала и, вернувшись в седло после расспросов двух женщин, столкнулся с группой всадников, которые, очевидно, спешили добраться до места назначения до наступления ночи. У некоторых были ружья, седельные сумки из красновато-коричневой кожи свисали с их высоких, покрытых коврами седел. Они ехали на мулах, которые бегают очень быстро, без лошадиной тряски, потому что ни один тибетец не приподнимается в стременах. Я предложил сигарету тому, который сидел рядом, — запретный плод всегда сладок, — и продолжал ехать обычным шагом, а он остановился, чтобы прикурить, и вдруг галопом обогнал меня. Мой пони, как гадаринская свинья[412], кинулся за ним вдогонку. Поводья прогнили и порвались бы, если бы я дернул чуть сильнее. Мы с грохотом мчали вверх и вниз по узкой тропинке, пока, наконец, не соскользнули с нее в воду в полметра глубиной. На скорость, однако, это никак не повлияло. Затем мешковина у меня под седлом отвалилась, одна подпруга порвалась, и я остановился, сидя у пони на ушах посреди удивленной компании. Мой соперник подобрал мешковину и принялся заново закреплять седло. Перед нами была Кала, и он указал мне дорогу к бунгало.

Как только я сел, кровь в моей голове начала стучать с силой, неизвестной в предыдущие дни, и я нарушил однообразие, занявшись лицом. Прибыли остальные, и как только появились зеркала, приступили к тому же. Мы не разговаривали, не было ни малейшего желания, а стоически занимались своими делами. Удивительно, какой живой интерес вызвало лицо. Отныне каждый вечер по прибытии в тепло это стало первой заботой и развлечением. Кожа отслаивалась сначала небольшими кусочками, смазанными бесполезным жиром, затем там, где не было бороды, огромными полосами, слой за слоем, оставляя сырое лицо, как мясо освежеванного кролика. Обработки избежали только губы, покрытые язвочками, которые превращали каждый укус в муки. При совместном появлении нашей компании особое внимание привлекал нос Г., выдающийся орган, который пылал — хоть руки грей.

В тот вечер в Кала мы ели превосходную ножку газели с фасолью по-французски и грибами. «Сколько осталось дней?» — спросили мы и отправились спать.

Кала дала название другому озеру, где компания британского торгового агента подстрелила пару гусей, одного из которых они очень любезно оставили для нас. Озеро мы увидели лишь мельком — дорога уводила нас в противоположном направлении, через равнину, протянувшуюся на десять километров, поверхность которой была покрыта трещинами в форме звезд, как дно высохшего пруда летом. С тех пор как мы покинули озеро Дочен, ландшафт изменился: теперь мы опустились ниже четырех тысяч метров, и ледниковое воздействие хребта Чомолхари и озера уступило место более насыщенным и ощутимым краскам. Над нами возвышались красновато-синие, коричневые и золотые горы, когда мы достигли конца равнины, их вершины были покрыты голубоватым снегом, и их цвет, в отличие от туманных глубин шотландской долины, был четким, как под микроскопом, что позволяло разглядеть на высоте тысячи метров над головой каждый камешек. Позади простиралась синева неба. Горы подступали совсем близко. Над головами громоздилось огромное скопление резко очерченных валунов, осыпавшейся породы и клетчатых пластов, цвета золотисто-карамельного атласа с розовым оттенком: темный тон сохранялся, несмотря на ослепительное солнце, которое его освещало. За этой грудой, когда я взглядом добрался до ее края, небо снова показалось темным, как лужица чернил, впитывающаяся в чистую промокательную бумагу и при этом не теряющая сине-фиолетового цвета. Этот эффект невозможно описать словами. Освещение было таким, что цвета приобрели соотношение и характер, выходящие за рамки обычного восприятия. И пока солнце, отвратительно близкое, нас не щадило, а разум старался поверить в открывающиеся перед ним картины, опустошение усиливалось. Покинув Фари, мы оказались на луне. В этом было что-то правдоподобное. Луну мы себе представляли. Но ни мы, ни кто-либо другой не представлял себе этого. Днем, пока мы ехали, если не считать цокота копыт пони и костяного стука увядших ирисов, над горными вершинами висела тяжелая тишина, а резкие очертания камней становились всё чернее и длиннее.