Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 39)

— О, полцарства за дерево![413]— с темпераментом простонал М., который находит красоту только в роскоши.

— Какой простор для автогонок! — пробормотал Г. — Поглядел бы Сигрейв[414].

— Нет, сюда я больше ни ногой, — резко ответил М., — разве что когда появятся спальные вагоны.

После Самоды, где мы заночевали и съели гуся сo сладкой кукурузой, равнины закончились. Дорога, незаметно, но верно спускаясь, вела через ряд долин, более гостеприимных на вид, где жарко палило солнце и было мало пространства: по обе стороны те же золотисто-коричневые горы, вершины которых теперь почти очистились от снега. Над головой, от одного пика к другому, нависал голубой небесный свод. Вокруг тянулись возделываемые поля; яки, парами в упряжке, с трудом тащили по сухой спекшейся земле деревянные плуги. Каждой упряжкой управлял крестьянин в меховой шапке и высоких сапогах. Вдалеке виднелись белые дома с квадратными стенами, их перпендикуляры сходятся, и по четырем углам они украшены маленькими башенками, откуда ростки душистого горошка передавали во вселенную молитвы обитателей, написанные на неопрятных обрывках тряпья. Вокруг стояли хозяйственные постройки, а за ними — обнесенные стеной загоны, заваленные зерном, в которых был расчищен ток: мужчины и женщины по пояс в золотистой мякине и соломе молотили, высвобождая зерно. Работая, они пели протяжные ритмичные фразы на одной или двух нотах, наполненные нарастающим одиночеством, как будто говорили сами горы. Песнопения пахарей за работой, разносящиеся на многие мили в чистом воздухе и танцующем свете, где между берегом реки и каменистым склоном холма виднелись два горизонтальных черных пятнышка и одно вертикальное, медленно перемещающееся взад и вперед в заданных пределах, до сих пор звучат у меня в голове, напоминая о той земле и ее народе.

Немного ниже по долине, в Самоде, мы проехали мимо старого монастыря, за которым возвышалась высокая квадратная башня. Храм и внешний двор ремонтировали. На крыше собралась неприметная толпа, смеявшаяся, когда мы проезжали мимо. Долина расширялась и плавно переходила в другую, на дальнем склоне завиднелись коричневые конические руины с черными тенями. Вдалеке к крестьянскому дому примыкала обнесенная стеной желтеющая ивовая роща, первые деревья с тех пор, как мы покинули долину Чумби над Гауцой. По дорожке легкомысленно порхала бабочка. В тот вечер мы остановились в Кхангме, откуда телеграфировали капитану Бладу[415] в Гьянгдзе. На следующее утро долины продолжались, а солнце становилось всё жарче. На склонах холмов рос барбарис с красными листьями. В реке плавала мелкая рыбешка, а по берегам прыгали огромные радужные сороки и крапчатые хохлатые удоды. На лужайке паслись распряженные мулы, а их погонщики лежали под навесом из поклажи, где и ночевали.

Внезапно река и тропинка сошлись, чтобы войти в «Ущелье красного идола», проходя под вереницей молитвенных флагов, которые отмечали врата в святое место. Стены ущелья из блестящего золотистого камня были поразительным геологическим образованием, похожим на огромную груду бутербродов и булочек. Внизу каждая скала была усеяна миниатюрными пирамидками, сложенными из фрагментов мрамора. На вертикальной поверхности огромного валуна была вырезана фигура Будды в натуральную величину, раскрашенная в красный, белый, холодный синий и зеленый цвета и укрытая беседкой из разрозненных камней. Затем ущелье расширилось, превратившись в другую долину, и мы добрались до бунгало в Саугонге, где обнаружили, что капитан Блад уже прислал пони, чтобы доставить нас завтра в Гьянгдзе. Там, впервые после Фари, у меня перестала болеть голова. Мы находились на высоте ниже четырех тысяч метров.

Гостиницы между Фари и Гьянгдзе, отложившиеся в памяти из-за скуки и страданий, скорее тибетского, чем индийского типа и внешне напоминают другие тибетские гостиницы, которые мы видели и которые завершают маршруты в Лхасу и Шигадзе. Вечный ориентир путешественника — телеграфная линия заканчивается у низкого квадратного ограждения, мало чем отличающегося от тибетского крестьянского дома, хотя и более опрятного на вид. Двойные ворота ведут во внутренний двор, где расположены кухни, спальные места для прислуги и кладовки для запасов, ожидающих дальнейшей транспортировки. Снаружи стоят несколько мужчин, навьючивающих или разгружающих животных. Женщины-работницы, одетые в ту же грубую одежду, что и мужчины, и носящие удивительные полукруглые головные уборы и жакеты, расшитые свастикой и полумесяцем, стоят или сидят в лучах послеполуденного солнца, роняя и ловя катушки пряжи. Малые дети, одетые в миниатюрные саржевые халаты, упражняются в метании шерстяных пращей в заблудившихся яков или играют у ног матерей. Путешественник, прибыв сюда, спешивается с трудом, не может разогнуть колени и зовет на помощь сторожа. Его пони отводят в конюшню. Он проходит внутренний двор, где, если позволяют высота и время года, в горшках растут карликовые мальвы, бархатцы и васильки, и входит в бунгало в задней части, где после солнца снаружи становится прохладно.

Двойные двери из внутреннего дворика ведут в две главные комнаты, за которыми находятся две комнаты поменьше, а рядом с ними две ванные комнаты с умывальниками с жестяными тазиками, жестяными ваннами и шаткими комодами, маленькими и ржавыми. В других комнатах есть кровать и камин, причем последний представляет собой отверстие в стене такой глубины, что всё тепло надежно сохраняется в дымоходе. В комнатах поменьше стоят стол, деревянные стулья и книжная полка с романами эдвардианской эпохи[416] без обложек, начальные и конечные страницы которых постепенно исчезают, экземплярами журнала Королевского географического общества и «Ревю де дё монд», а также томиком «Панча»[417] в переплете. Стены на метр выкрашены в блестящий красный цвет, как почтовые ящики, который вызвал у нас отвращение, а над ним — в холодный зеленый. Между этими двумя проходит лента из красных, синих и зеленых полос, каждая шириной в восемь сантиметров и выделенная золотом. На дверях и окнах висят шторы из очаровательной тибетской ткани, грубой и ворсистой, с рисунком в виде маленьких крестиков, как на средневековом рыцарском плаще. Они выполнены во многих цветах, самые красивые узоры получаются с красными крестами на желтом и белом фоне. Эти занавески могут служить дополнительными одеялами и, если промокнешь, в них можно завернуться, как в римские тоги. На полу расстелены тибетские ковры площадью около трех квадратных метров смелой расцветки с китайским рисунком, которые имеют поразительное сходство с теми, что можно найти в более культурных жилищах пригорода.

В комнату торопливо входит смотритель, кладет в камин веточку какого-то сухого растения, видимо с кустарника, а на нее ячий кизяк, или лепешку, сверху укладывает другие и, таким образом, разжигает очаг, в который нужно подбрасывать топливо каждые десять минут. Сначала мы стеснялись произносить слово «лепешка», пока не придумали более утонченную форму «галета». Точно так же шведское печенье, получившее от своих изобретателей название «хрустящее печенье», со временем превратилось в лаконичные «галеты».

С наступлением темноты суматоха снаружи возвещает о прибытии слуг и каравана мулов. Багаж поспешно размещают не в тех комнатах, затем меняют местами. Уборщик, закутанный до самого носа, сидит на корточках во дворе, заправляя лампы маслом из канистры А-Чанга. Они бывают двух видов: одна со стеклянным корпусом — хуже некуда: она либо тускло мерцает, либо, когда ее поднимают, дымит, как горящая нефтяная скважина, так что вся комната заволакивается пушистой черной копотью, набивается в нос за ночь — стекло же тем временем трескается, лампа гаснет, и остается только возместить ущерб смотрителю; другая — гениальное немецкое изобретение: без стекла, но сжигающая долю воздуха, который подается тикающим часовым механизмом, и время от времени выходит из строя и тоже оставляет нас в темноте. Вслед за этими несовершенными светилами появляются чай и булочки с маслом, джемом и молоком из банок. Это блюдо демонстрирует то, что пресса называет «человеческим фактором». Благодаря предусмотрительности покойного политического деятеля в Сиккиме майора Бейли и его жены[418], в каждом бунгало есть несколько образцов посуды «Госс», чьи муниципальные гербы остро напоминают о счастливых играх в Долгелли и приятных вечерах в Стратфорде. Однако дарители предполагали, что воспоминание в конечном итоге должно быть взаимным, поскольку начальная буква каждого представленного родного города соответствует названию тибетской деревни, в которой сейчас находится его потомок. Таким образом, если мне когда-нибудь, в течение нынешнего воплощения, удастся проникнуть в крепость КИНГУССИ, мое воображение сразу же перенесется в прошедшие годы, к уютному гостеприимству КХАНГМЫ. СИФОРТ перенесет мой дух в сладкий СОГОНГ, а СИФОРД — в САМОДУ. Самым причудливым выбором был за́мок БАРНАРД для ФАРИ ДЖОНГА. Майор и миссис Бейли, которым, со всей серьезностью, следует выразить благодарность за настоящий комфорт бунгало, привнесли изюминку в искусство путешествий.

После чая и описанных выше священнодействий по уходу за лицом наступает время рома. Г. и М. предпочитают ром, поскольку виски, для перевозки которого потребовался лишний мул, им до того опротивел, что они к нему не прикасаются. Разбавляют ром кипятком, щедро сдобренным запахом кизяка, а также сахаром. Мы сидим на корточках у очага, потягиваем ром и дрожим, подбрасывая «галеты» в ненасытную пасть. Следует ужин, организованный Г.; постельное белье распаковано и застелено; внутри разложены грелки. Мы желаем друг другу спокойной ночи, неохотно сбрасываем многочисленную одежду, которая становится всё более вонючей и грязной, забиваем щели в дверях и окнах и, болтая о том о сем, лезем под одеяло. На следующее утро, помимо моей особой головной боли, которая, к счастью, не повторилась на обратном пути, мы просыпаемся с ощущением сильной тошноты. Комнату заполняют запахи изо рта, ячьих лепешек и ламповая копоть. Вместе с сирдаром в комнату врывается ледяной воздух. Слуга приносит полный чайник горячего чая, без которого жизнь неминуемо бы угасла. Одевшись, мы направляемся в ванную, где губка хрустит льдом, и осторожно моем руки и веки, проделывая другие, не подлежащие упоминанию операции, влекущие рваные раны и обморожения. Часто слышишь: тибетцы такие грязные. Может, и так, но, по крайней мере, с лицами у них всё в порядке. Когда мы прибыли в Гьянгдзе, во всей стране, наверное, не нашлось бы никого грязнее и омерзительнее нас.