Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 36)

Мы ехали вдоль берегов новой реки, Чумби, широкого, бурлящего потока, испещренного волнами. Между горами простирались возделанные поля. Попадались даже ровные лужайки, по которым галопом скакал только мой пони. В каждой деревне, где есть чортен, молитвенные шесты и мендонг[400], нас пристально разглядывали румяные жители, иногда улыбаясь, иногда нет. Телеграфный провод нас провожал. Мы пообедали на берегу реки. Такой пейзаж можно найти в Канаде. В три часа, проехав почти тридцать километров и спустившись на высоту три тысячи метров над уровнем моря, мы прибыли в Ятунг, небольшой городок с главной улицей, обрамленной молитвенными шестами, над которой возвышалось бунгало с британским флагом, резиденция Британского торгового агента, а также жестяные казармы с писсуаром и футбольное поле для двадцати пяти индийских солдат. На другом берегу реки, в огороженном саду, заросшем мальвой и японскими анемонами, располагалась гостиница. Путешественников встречала неожиданная роскошь: парчовые занавески, мягкие кресла, репродукции Гейнсборо, Ромни и Франца Хальса, подлинный и несколько неудачный натюрморт, множество книг и еще несколько экземпляров «Ревю де дё монд», очевидно оставленных каким-нибудь чиновником колониальной администрации. Над каминной полкой висел цветной портрет принца Уэльского[401] с керн-терьером на руках, одетого для игры в гольф по моде 1924 года.

На следующее утро лил дождь. Мы настолько устали, что в путь отправились поздно. Через три или четыре километра нам встретился местный почтальон, сообщивший, что за Гауцей, целью нашего дневного путешествия, идет снег.

— Вы направляетесь в Гьянгдзе? — продолжил он. — Боже мой, вашим лицам придется несладко.

— Мы запаслись кольдкремом и вазелином.

— Они тут не помогут. Если вы ими пользуетесь, сотрите перед выходом на солнце… Что ж, удачи! Не завидую я вам.

Мы расстались. Дождь лил не переставая. День хмурился. Справа над тропинкой возвышались руины старых китайских казарм, которые пришли в запустение после отзыва императорских войск в 1911 году[402]. Мы ехали по заболоченной равнине, донышку овальной чаши, образованной горами. Река расширялась, превращаясь в спокойный поток, а яки щипали осоку. Реку пересекал мост, тропа вела к монастырю на уступе горы напротив — новому зданию, восстановленному со всей живописностью. Именно здесь лорд Зетленд и мистер Ладен-Ла посоветовались с оракулом относительно исхода войны; на что, после серии судорог, он дал дельфийский ответ[403], не отличавшийся особой проницательностью. Мы тоже надеялись получить у него совет относительно некоторых домашних проблем, но перед отъездом узнали, что недавно в лесу его соблазнила женщина, и, следовательно, от обязанностей его освободили.

За равниной долина сужалась, превращаясь в неприступное ущелье. То мы с рекой были на одном уровне, то в ста метрах над ней, то она бурлила и пенилась над нами. Огромные вершины, склонявшиеся от нашей поступи, вздымались в оставшееся небо. Тропинка была крутой, каменистые ступеньки перемежались лужицами грязи. Капли дождя медленно стекали по длинным красным плодам и кустам китайских роз. Вода текла за шиворот и в рукава, и мы приуныли. Время остановилось. Пони самостоятельно выбирали куда идти. Наконец, сами того не подозревая, мы прибыли в Гауцу, россыпь деревянных хижин, наполовину вросших в землю будто от страха перед окружавшими их мрачными неприступными бастионами.

В тот день, перед закатом, и здесь повалил снег. Он продолжался всю ночь и следующее утро. Когда мы проснулись, на земле лежал слой снега сантиметров пятнадцать, а на ветках и валунах вдвое меньше. По мнению сирдара, отправляться в путь было небезопасно. Вряд ли он лукавил, но на этот раз запугать нас не удалось. Мы с Г. закутались в костюмы из плотной ковровой ткани, шлемы, макинтоши и перчатки без пальцев. М. облачился в зимнюю спортивную одежду и выглядел как на иллюстрации в «Татлере», разве что не улыбался. Тропинка напрочь исчезла, и нам посоветовали положиться в ее поисках на мула. А-Чанг, одетый в макинтош с капюшоном с оборками, двинулся вперед, как какой-нибудь кардинал, направляющийся на суд инквизиции. Моего пони, как более выносливого, снова нагрузили седельными сумками. Испугавшись звона консервных банок и бутылок, он пустился вскачь, не обращая внимания на снежный наст, и, спотыкаясь и поскальзываясь, опередил караван мулов. Когда мы поднялись на высоту четырех тысяч метров, нога проваливалась почти по колено и деревья сменились кустарником. Тропа, проходившая высоко над рекой, превратилась в выступ. В воздухе повисло безысходное отчаяние, только снежинки непрерывно летели с желтушно-свинцового неба, опускаясь сверху, проскальзывая мимо и еще ниже, к реке, протекавшей далеко-далеко внизу, которая черной ленточкой струилась в белом мире, огражденная побеленными откосами, не оставлявшими ей берегов и вздымавшимися отвесно от самой воды. Звенящую тишину нарушал лишь отдаленный шум реки. Идти ли дальше? Идти ли? Вопрос превратился в навязчивую идею. Мы поднимались. Не завязнем ли мы в снегу, когда выйдем на равнину Фари? Неужели не сумеем достичь цели, повернем назад, несмотря на все усилия, или будем стоять на пороге и не сможем сдвинуться с места, признаем, что непогода взяла над нами верх — такие угрозы стучали у меня в голове. Шагов мы не слышали, просто шли в неизвестность, на равнинах могли оказаться снежные заносы, сугробы, в которых не пройдешь ни вперед, ни назад, можно замерзнуть насмерть, и слуги явно боялись. Страдания перенести можно, в отличие от неудачи, даже если она повлечет смерть героя.

Теперь тропинка сузилась до метра шириной. Обрыв к реке под ней становился всё глубже, и пони пробирался осторожнее. Вдруг весь уступ перекрыла снежная лавина, оставив на белом склоне грязный след. В высоких сапогах, которые я привез с их родного острова Крита просто из любопытства, я стал утаптывать рыхлый снег, доходивший до груди. Пони, следовавший за мной на расстоянии вытянутой руки, решил поваляться в снегу и при этом съехал с края задними ногами. Я вытащил его, пока он прочно не застрял в сугробе, и продолжал утаптывать снег. В теплой одежде я быстро запыхался. В конце концов я пробился сквозь стену сугробов, воздвигнув вал со стороны обрыва, чтобы предотвратить дальнейшие тревоги. Прямо перед нами лежало еще одно похожее препятствие, гораздо большего размера, в которое я судорожно вгрызался, а пони ждал в одиночестве, слегка надменно на меня взирая. Через полчаса показался поезд, похожий на вереницу черных насекомых, медленно ползущих вверх по белому склону. У первого заноса А-Чанг спешился и повел мула. Следующий мул упал, и его пришлось освобождать от ящиков. Однако конюхи и погонщики мулов, проделав такой долгий путь, проявили достойную восхищения решимость, и после долгих копаний и топтания оба препятствия были преодолены.

Немного дальше, там, где тропа шла по долине, мы добрались до одинокой хижины, возле которой нас ждал посыльный. Почта из Фари так и не прибыла. Мы впали в отчаяние. Решив немного подождать, пока мужчины попьют чай из жестяных кружек, мы присоединились к ним. Десять минут спустя появились четыре почтальона, а за ними большой караван с шерстью. Обе группы подтвердили, что, как только вышли на равнину, снега стало меньше. Мы снова отправились в путь, на этот раз по протоптанному следу.

Долина расширилась, снег закончился, и склоны гор стали более пологими: мы оказались на поднимающемся плато. Над его бровкой появились двое верхом на яках, ведя в поводу другого, нагруженного кладью, — неуклюжие силуэты пробирались сквозь снег, всадники перебрасывали единственную веревку, прикрепленную к ноздре яка, с одного рога на другой. Мы встретились у болота, которое обнаружилось после внезапного исчезновения мула, везшего багаж моих друзей. Его голова еще торчала, и животное спасли. Только чемоданы потонули. Солнце светило смутно, однако и при таком свете через час или два возникло странное жжение в носу, и у сирдара появилась снежная слепота. Кроме А-Чанга, наши слуги, похоже, были плохо подготовлены к испытаниям, которые они должны были предвидеть. У половины из них не было очков. В то утро один из конюхов остался дома из-за того, что у него не было обуви. Догнал он нас только к вечеру, почти у самого Гьянгдзе. И по пути вниз, когда условия ухудшились, мне пришлось поделиться ботинками и носками с другими.

Мы добрались до плато и поняли, что находимся в Тибете. Снег, за исключением окрестных холмов, уступил место голой земле и камням. Неподалеку паслось огромное стадо яков, молодняк и взрослые, густой и черный окрас шерсти не нарушался ничем, кроме редких белых полос на пушистых хвостах. За ними на семь тысяч метров возвышался громадный кривой конус Чомолхари с обнаженными зазубренными кубами и пирамидами нависающих скал, на которых не держался снег. Землю вокруг покрывали норы — жилища сурка, занятного животного, на вид — нечто среднее между кроликом и крысой, которое сидело на задних лапах, дергая усами, пока мы не подошли поближе, а затем исчезло в норке.

Наконец за участком возделанной земли завиднелся Фари Джонг, или за́мок, впечатляющий туманно-серый великан в послеполуденном свете. Его перпендикулярные линии слегка сближались и собирались в приземистую центральную башню-этаж. Несколько струек дыма возвещали о городе. Казалось, до за́мка рукой подать, такой обман зрения часто наблюдается в Тибете. Мой пони захромал, и прошел еще час, прежде чем мы добрались до гостиницы. Здесь также находилось почтовое отделение. Почту из Гьянгдзе в Фари перевозят раз в две недели на муле, из Фари в Индию — ежедневно и пешком. Услуга поддерживается правительством Индии по цене от пяти до шести тысяч фунтов стерлингов в год. Документов на этот счет мы не обнаружили. Почта высоко ценится тибетцами, чьи связи со Лхасой, хотя и ежедневные, не столь надежны. Богатые жители столицы и Шигадзе часто отправляют письма и посылки на почте Гьянгдзе с частным посыльным. Их объем увеличивается, поскольку сухопутное сообщение с Китаем, откуда тибетцы получают большую часть бытовых товаров, становится всё более и более ненадежным, и предпочтение отдается маршруту через Калькутту и море.