Роберт Байрон – Дорога в Оксиану. Трэвел-блог английского аристократа. Италия. Персия. Афганистан (страница 3)

Пароход «Марта Вашингтон», 4 сентября. – Я отыскал Кристофера на пристани, на лице его красовалась аккуратная, но непривычная пятидневная небритость. Он ничего не слышал об угольщиках, но с энтузиазмом ожидал прибытия в Иерусалим.

На борту 900 пассажиров. Кристофер провёл мне экскурсию по каютам третьего класса. Если бы в таких условиях содержали собак, добропорядочный англичанин сообщил бы об этом в Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными. Но билеты на эти места дешёвые, и каждый здесь, будучи евреем, знает, что при желании все они могли бы заплатить дороже. Первый класс не намного лучше. Я делю каюту с адвокатом-французом, чьи флакончики и щёгольские предметы одежды не оставляют места ни для единой булавки. Он рассказывал мне об английских соборах. Дарем можно посмотреть. «Остальное не стоит вашего внимания, мой дорогой сэр, это просто палки, которые установили вертикально.»

За ужином рядом со мной сидел англичанин, я начал разговор, выразив надежду, что его путешествие проходит удачно. В ответ я услышал:

– Несомненно. Благость и милость сопровождают нас повсюду.

Мимо шла уставшая женщина, держа за руку капризного ребёнка. Я обратился и к ней:

– Мне всегда так жаль женщин, путешествующих с детьми.

На что она возразила:

– Позвольте с вами не согласиться. Для меня маленькие дети словно лучики солнца.

Позже я увидел это создание читающим Библию в шезлонге. Вот что протестанты называют миссионерством.

Палестина

Палестина: Иерусалим (2800 футов), 6 сентября. – Портовые власти Британского мандата8 проявили бы большее снисхождение к никарагуанскому прокажённому, чем к нам вчера. Они поднялись на борт в пять утра. Спустя два часа подошла моя очередь, у меня поинтересовались, как же я намерен сойти с парохода без визы и за неимением отметки в моём паспорте о разрешении на посещение Палестины. Я объяснил, что могу оплатить визу, а систему разрешений, не имеющую никакого отношения к подтверждению подлинности паспорта, считаю грубым мошенничеством, совершаемым нашим Министерством иностранных дел. Ещё один дотошный тип обнаружил, что я был в России. Когда и зачем? О, ради развлечения? И как, оправдала ли поездка ожидания? Куда я направлялся теперь? В Афганистан? Зачем? Снова ради развлечения, в самом деле? Он решил, что я отправился в захватывающее кругосветное путешествие. Затем они так увлеклись дипломатической визой Кристофера, что забыли выдать ему разрешение на высадку с парохода.

У трапа столпился взволнованный народ. Евреи могут выглядеть совершенно по-разному, одни – достойнейше, другие представляют собой ужасное зрелище. Эти относились ко второму типу. От них воняло, они пялились, расталкивали других и вопили. Один мужчина, пробыв в такой атмосфере пять часов, начал плакать. Раввину не удалось его успокоить, и тогда Кристофер предложил ему виски с содовой из бара. Тот отказался. Наш багаж постепенно погрузили в лодку, я следом за ним, а Кристоферу пришлось вернуться за документом. Мы преодолевали прибойный риф, который представляет собой «порт» Яффы, на море было сильное волнение. Женщине возле меня стало плохо. Её муж нянчил ребёнка, придерживая другой рукой горшок с высоким цветком вероники.

«Наверх, пожалуйста!» Взмыленная, расстроенная толпа разделилась на две очереди. Через полчаса я попал к врачу. Он извинился за долгое ожидание и выдал мне справку без медосмотра. Внизу лодочники шумно требовали оплаты. «Вы пишете книги?» – спросил сотрудник таможни, заподозрив, что перед ним автор нецензурщины, облагаемой пошлиной. Я сказал, что не имею счастья быть лордом Байроном, и намекнул ему заняться своими обязанностями. Наконец мы нашли машину и, опустив откидной верх в знак почтения к Святой Земле, отправились в Иерусалим.

Отель «Царь Давид» – единственный хороший отель в Азии по эту сторону от Шанхая. Нам дорога была каждая минута, проведённая здесь. Оформление в целом гармоничное и сдержанное, даже строгое. Но вы не догадаетесь об этом по описанию, которое вывешено в фойе:

ИНФОРМАЦИЯ О ВНУТРЕННЕМ УБРАНСТВЕ ОТЕЛЯ «ЦАРЬ ДАВИД», ИЕРУСАЛИМ

С помощью мотивов древних семитских стилей в отеле воссоздана атмосфера славного периода правления царя Давида.

Точное воссоздание было невозможно, поэтому мастера старались адаптировать к современности различные старые иудейские стили.

Вестибюль Аванзал: Период правления царя Давида (ассирийское влияние).

Главный зал: Период правления царя Давида (хеттское влияние).

Читальный зал: Период правления царя Соломона.

Бар: Период правления царя Соломона.

Ресторан: Греко-сирийский стиль

Банкетный зал: Финикийский стиль (ассирийское влияние) и т. д.

Красота Иерусалима с его природным ландшафтом сравнима с испанским Толедо. Город расположился среди гор: пейзаж с куполами и башнями, окружённый зубчатыми стенами, раскинулся на плоскогорье высоко над долиной. До самых дальних Моавских гор очертания страны напоминают контуры на карте, устремляясь вверх по склонам повторяющимися изгибами и отбрасывая величественные тени в неожиданных долинах. Земля и горная порода отбрасывают огненно-опаловый свет. Такое расположение города, случайное или задуманное кем-то, сотворило из него произведение искусства.

Но в деталях и Толедо не сравнится с этими крутыми извилистыми улочками, выложенными большими ступенями, и узкими настолько, что верблюд создаст здесь столько же проблем, сколько трамвай в английском переулке. C рассвета до заката cнующий по улице царя Давида народ по-прежнему представляет собой живописную картину Востока, в которую всё ещё не влился поток чужеземцев в элегантных расслабленных костюмам и очках в роговой оправе. Вот словно из пустыни материализовался араб с фантастическими усами, парящий в своём просторном расшитом золотом одеянии из верблюжьей шерсти, арабская женщина с татуировками на лице в расшитом платье несёт корзину на голове, а вот кто-то из исламского духовенства с подстриженной бородой в аккуратной белой чалме, обёрнутой вокруг фески, ортодоксальный еврей с локонами в бобровой шапке и чёрном сюртуке, священник и монах, оба греки, бородатые в чёрных цилиндрических шапках, прозванных в шутку дымоходами, священники и монахи из Египта, Абиссинии и Армении, батюшка Латинской церкви в коричневой мантии и белом топи от солнца на голове, женщина из Вифлеема в склонённом назад головном уборе под белой вуалью, напоминающем о наследии норманнского королевства – и среди них, на этом колоритном, но привычном здесь фоне, случайно промелькнёт костюм, кретоновое платье или турист с фотоаппаратом.

Иерусалим не просто живописен, всё в нём настоящее, его нельзя уличить в поддельной роскоши, которую заметишь во множестве восточных городов. Здесь может быть грязь, но нет ни выцветшего кирпича, ни осыпающейся штукатурки. Здания полностью из камня, почти белого, как творог, чистого и сияющего, который на солнце играет всеми оттенками красного золота. Шарм и романтика здесь уступают место открытости и гармонии. Представления об истории и религии, глубоко укоренившиеся в первых детских воспоминаниях, растворяются перед реальным явлением. Прилив веры, плач иудеев и христиан, почитание в исламе священного камня9 окутывает гений места – и нет в этом никакой мистики. Этот дух – мощное излучение, вызывающее суеверное почтение, и, возможно, поддерживаемое им, но существующее независимо. Он более участлив к воинам, чем к священникам. И воины снова здесь. Они носят шорты и шляпы-топи и рады ответить с йоркширским акцентом, когда к ним обращаются.

В этом излучающем свет обрамлении храм Воскресения Христова10 кажется самым неприглядным из всех существующих. В нём будто бы темнее, чем есть на самом деле, его архитектура будто бы неуместна своей обыденностью, его почитание заметно ослабло. Каждый вошедший пребывает в замешательстве: притворяться равнодушным – высокомерно, изобразить восторженный вид будет лицемерием, но я избежал этого выбора. На входе я встретил знакомое лицо, он показал, как правильно себя вести в святых местах.

Мой друг был монахом в чёрном одеянии и высоком цилиндре, он носил короткую бороду и длинные волосы.

– Приветствую, – сказал я по-гречески. – Вы прибыли с горы Афон?

– Верно, – ответил он, – из монастыря Дохиар. Меня зовут Гэбриэл.

– Вы брат Аристарха?

– Да.

– Он умер?

– Так и есть, но откуда вы узнали?

Я описал Аристарха в другой книге. Он был монахом в Ватопеди, богатейшем из афонских монастырей, куда мы попали после пяти недель странствий по Святой Горе, уставшие и голодные. Мы были у Аристарха на попечении. Раньше он был стюардом на английской яхте и каждое утро спрашивал у меня: «Во сколько вы изволите сегодня обедать, сэр?» Он был молод, энергичен, практичен, совершенно не подходил для монашеского призвания и был полон решимости, если накопит достаточно денег, отправиться в Америку. Старших монахов, которые его унижали, он ненавидел.

Однажды, год или два спустя после нашего визита, он раздобыл револьвер и застрелил двоих из этих преподобных обидчиков. Так говорят. Точно известно, что потом он покончил с собой. Более здравомыслящего человека, чем Аристарх, а выглядел он именно таким, казалось, не существовало, и афонская община стыдилась произошедшего и не распространялась о трагедии.