Робер Мерль – Остров. Уик-энд на берегу океана (страница 151)

— Значит, пойти на расстрел, чтобы не попасть под вражескую пулю, — это, по–твоему, логично?

Снова их спор зашел в тупик. И теперь оставалось лишь одно — начать все сначала, кружить и кружить без конца по кругу. «Все, что я ему сегодня вечером говорил, — все бесполезно», — с грустью подумал Майа.

Дверь фургона была раскрыта настежь. Еще за несколько шагов Майа расслышал затрудненное, хриплое дыхание, — значит, Дьери уже спал. Пожалуй, самый здоровый из них был Дьери, но во сне его дыхание переходило в стон.

— Иди первый.

— Покойной ночи.

— Покойной ночи.

Пьерсон исчез в фургоне. Он и Дьери спали на двух нижних откидных койках. А Майа и Александр занимали две верхние. Майа услышал, как скрипнул ремень, придерживавший койку, потом легонько стукнули об пол ботинки. Это Пьерсон разулся и аккуратно поставил их рядом с собой. Тогда Майа тоже вошел в фургон, сделал шаг и сразу зацепился ногой за что–то мягкое.

— Ух, дерьмо! — раздался сварливый голос. — Нельзя ли поосторожнее?

— Что это происходит? — удивился Майа.

Справа послышался юный смех Пьерсона.

— Да это наш Пино, ты же сам знаешь. Александр тебя нарочно предупреждал.

— А я и забыл, — сказал Майа. — Бедняга Пино.

— Плевать он на тебя хотел, бедняга Пино, — тут же отозвался сварливый голос.

Пьерсон снова захохотал, смех у него был совсем юный, какой–то бойскаутский.

— Ну ладно, ладно, прости, папаша, — сказал Майа.

Он взобрался наверх и растянулся на своей койке. Лежа, он прислушивался к возне Пьерсона, который раздевался у себя внизу. В фургоне было темно, но он словно бы воочию видел Пьерсона. Вот он, Пьерсон, снимает свою куртку, тщательно ее складывает, делает из нее аккуратный пакет и кладет себе под голову вместо подушки. Потом ложится, свертывается калачиком и начинает молиться.

А может, нынче вечером он молиться не станет? «Нет, — подумал Майа, — обязательно станет», Он — Пьерсон — человек порядка. Уж кто–кто, а он с богом плутовать не будет. А сейчас лежит себе на правом боку, свернулся калачиком. Свою безупречно чистую рубаху защитного цвета он не снял, не снял также и коротенькие штанишки, в которых он особенно похож на бойскаута. Подсунул сложенные ладони под свою румяную щеку и молится. А когда я наступил на Пино, он хохотал невиннейшим смехом школьника. Он обожает разные розыгрыши, и безобидную подначку, и вольные шуточки. А сейчас он лежит себе на правом боку, опустил свои длинные ресницы на розовые щеки и молится. Просит своего папочку «на небеси» уберечь его от зла.

Уже давно легкий шорох внизу утих — Пьерсон кончил раздеваться. А Майа все еще лежал в темноте с широко открытыми глазами.

— Не спишь? — окликнул его чей–то тихий голос. Майа разжал сцепленные на затылке пальцы и повернулся влево. Глаза его уже привыкли к полумраку фургона, и он смутно различил на противоположной койке лицо Александра. Должно быть, Александр приподнялся на локте и тоже напрягает зрение, стараясь разглядеть Майа.

— Нет, — так же тихо ответил Майа.

— О чем ты думаешь?

— О войне.

— Да не думай ты о таких вещах.

— А о чем прикажешь думать?

— Откуда я знаю. Ну, думай хотя бы о женщинах.

— Не всегда удается. И потом, я чаще думаю о женщинах по утрам.

— А все–таки попробуй.

— Нет, — сказал Майа, — не стоит даже пытаться, все равно не выйдет. Потому что, даже когда думаешь о женщинах, все равно в голову лезут печальные мысли.

— А мне нет, — сказал Александр. — Когда я думаю о жене, мне никогда не лезут в голову печальные мысли…

— Ведь это твоя жена.

— Да, — сказал Александр, — это моя жена.

Наступило молчание, потом Александр снова заговорил. Боясь разбудить остальных, он всячески старался приглушить громовые раскаты своего голоса.

— Как это так получилось, что у тебя, Майа, нет жены?

— Да так, не женился.

— Я не про то спрашиваю.

— Да и вообще у меня никого нет.

— Это–то и удивительно, — сказал Александр. — Такой парень, как ты…

— Сам не знаю, почему так вышло. Видно, не нашлось.

— Так–таки совсем никогда не находилось?

— Ну нет. Два или три раза было серьезно. А потом, под конец, как–то разлаживалось.

— Значит, не тех выбирал.

— И я так думаю.

— А теперь жалеешь?

— Нет… Но вовсе не они были в этом виноваты. Возможно, я сам в конце концов был виноват.

— Вряд ли. Ты ведь не из тех парней, которые ведут себя подло с женщинами.

— Не в этом дело, — сказал Майа.

— Тогда в чем же дело?

— Возможно, я недостаточно в это верил.

— Но все–таки ведь немножко верил?

— Вначале–то я верил, и очень верил.

— Вот видишь?

— Однако недостаточно. А чтобы любовь оказалась удачной, необходимо в нее сильно верить. И потом в нее надо продолжать верить, даже если верится всего наполовину.

— И ты был счастлив?

— Да, был. Был даже очень счастлив, по–моему. Делал то, что мне нравилось.

— А я тоже делал то, что мне нравилось, — сказал Александр.

— И к тому же еще имел жену?

— Да.

Снова оба замолчали, потом Майа проговорил:

— А ты жену обманывал?

— Случалось!

— Ну и как потом?

— Это же не в счет. Это же на стороне.

— Верно, и, очевидно, после измены ты еще сильнее любил жену, потому что чувствовал над ней свое превосходство.

— Что это ты мелешь? — с досадой сказал Александр. — Вовсе я не чувствовал никакого превосходства. Ведь это жена.

— А другие?