Робер Мерль – Остров. Уик-энд на берегу океана (страница 150)

— Понятно.

— Но даже это не самая главная причина, — продолжал Майа. — Главная причина вот какая — убивать людей абсурдно, потому что приходится делать это снова и снова. Вот потому–то в войне вообще не бывает победителей. Раньше я считал, что на худой конец можно назвать победителями тех, кто выжил, не важно в каком именно лагере. Но даже это не так. Оказывается, я был сверхоптимистом. И выжившие тоже побежденные.

— Однако в восемнадцатом году мы были победителями.

— Ты же сам видишь, что нет, раз пришлось начинать все сызнова. — Он помолчал немного и добавил: — Когда убивают человека, происходит то же самое. Убийце дан только один выход: продолжать.

— Я не утверждаю… — начал было Пьерсон. И замолк.

— Чего ты не утверждаешь?

— Я не утверждаю, что и мне не приходили примерно такие же мысли.

— Следовательно?

— Но ты же сам только что сказал, что на такой позиции долго не продержишься.

— Следовательно?

— Я беру cебя в руки, и все.

— Другими словами, тебе удается снова заставить себя верить во все эти штучки.

— Я беру себя в руки, — кротким своим голосом ответил Пьерсон.

Майа обернулся к нему.

— Что верно, то верно, вы, католики, не любите непереносимых положений. Привыкли к душевному комфорту.

— При чем тут это? — возразил Пьерсон суховатым тоном. — Католицизм требует многого.

— Нет, по сравнению с тем покоем, который он дает, ничего он не требует. Просто замечательно, какое он дарует отдохновение.

— Смятенные души есть и среди католиков.

— И они на дурном счету. Хороший католик не бывает в смятении.

— Похоже, что по сути дела ты жалеешь, что не католик.

— А как же, черт возьми! — рассмеялся Майа. — Я ведь тоже обожаю комфорт. И вот тебе доказательство, — добавил он, помолчав, — что католицизм весьма комфортабельная религия. Чего бы я тут сегодня тебе ни наговорил о войне или религии, все это тебе как о стену горох.

— Ну, как сказать…

— Ты же видишь сам, ты до того уютно устроился в своей вере, что для тебя даже такого вопроса не возникает. А когда он все–таки возникает, ты объявляешь, что это, мол, слабость, и берешь себя в руки.

— Насчет католицизма ты заблуждаешься. Не так–то легко быть добрым католиком.

— Ну, а атеистом?

— Согласен, — улыбнулся своей девичьей улыбкой Пьерсон, — и это, очевидно, весьма нелегко.

Он поднялся и незаметным движением взял с земли лежавшую рядом лопатку.

— Во всяком случае, — добавил он, и в голосе его неожиданно прозвучало какое–то странное удовлетворение, — во всяком случае, сегодня ты выложил все.

Майа тоже поднялся.

— Если я в этой жизни не выскажу все, что думаю, то когда же и высказываться?

Они пошли в направлении санатория.

Пьерсон шагал справа от Майа и нес в правой руке свою лопатку.

— Какая ночь прекрасная, — сказал он, задрав голову к небу.

— Да, — сказал Майа.

Он хотел было еще сказать: «Прекрасная ночь, чтобы сгореть живьем», — но промолчал. Когда они вошли в аллею под сень листвы, мгла еще сгустилась.

— Скажи, — начал Майа, — а что ты там вымеривал возле дерева портняжным метром? Разреши спросить.

— Пожалуйста, — сказал, помолчав, Пьерсон. — Я отмечал место.

— А зачем? Кого хоронить собрался?

— Свой револьвер.

— Это еще зачем?

— А чтобы после войны его достать.

— Господи, — расхохотался Майа, — ну и выдумал! А что ты будешь делать после войны с револьвером?

— Да ничего, — не без смущения сказал Пьерсон, — просто сувенир, и все.

Несколько шагов они прошли в молчании.

— Ты из этого револьвера подстрелил в Сааре фрица?

— Вовсе не потому, — живо сказал Пьерсон. — А потому, что я с ним всю войну проделал, только и всего.

— А как это произошло?

— Что произошло?

— Ну, с твоим фрицем?

— Мне неприятно об этом говорить.

— Прости, пожалуйста.

— Да нет, ничего, — сказал Пьерсон. — А произошло все это ужасно глупо, — добавил он после паузы. — Просто мы столкнулись с ним в ночном патруле. Значит, или он, или я… Я оказался проворнее.

— А что ты почувствовал?

— Было ужасно. Ты пойми, мы с минуту были совсем одни, только я и он. Он лежал на снегу, а я стоял возле него на коленях. Умер он не сразу. И смотрел на меня голубыми глазами, благо ночь была светлая. Совсем молоденький, почти мальчишка. Он испугался. Он отчаянно мучился перед смертью.

— Ты, должно быть, здорово психанул тогда?

— Да, — просто подтвердил Пьерсон.

— А после тоже?

— И после тоже.

— И все–таки ты принимаешь войну?

— Да, — сказал Пьерсон.

Опять они зашагали в молчании.

— А я нет, — заговорил первым Майа. — Мне лично, представь себе, кажется делом весьма серьезным убить человека.

— Ты не принимаешь войны и воюешь.

— Знаю! Знаю! Знаю! — сказал Майа. И добавил: — Знаю, что, по твоему мнению, я должен был дезертировать.

— Это было бы логичнее.