Роб Уилкинс – Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография (страница 56)

Хватало и просьб об интервью для школьных журналов, школьных или студенческих проектов – как мы видели раньше, такое послание всего раз сподвигло Терри на телефонный звонок, обычно же он ссылался на загруженность и желал всего наилучшего. Иногда в толстом конверте формата А4 обнаруживались письма от целого класса из 35 человек – очевидно, последствия какого-то задания «напиши автору». В таких случаях Терри никогда не отвечал одному учителю, как поступил бы я: он отвечал каждому ученику по отдельности. И еще был особый тип родительских писем – обычно от матерей – с благодарностью за то, что Терри вдохновил их детей – обычно сыновей – читать книги. Порой родители добавляли, что его книги – единственное, что читает сын. На первый взгляд это был поразительный комплимент, свидетельство особого притяжения творчества Терри и его способности делать чтение менее пугающим. И все же для него самого этот комплимент, многократно повторяясь, начал звучать почти как оскорбление: нормальные-то книги сын не читает, как будто говорили матери, а ваши – читает. И все-таки он диктовал благодарные ответы и на эти письма².

Я сперва недоумевал из-за его готовности тратить на это столько времени и сил. Разве ему не надо дописывать роман? Ну, да, очевидно, надо. И все-таки письма стояли высоко в списке приоритетов. Отчасти, осознал я, потому что в нем навсегда осталась частичка любителя фантастики, который написал Толкину и получил ответ – причем со следующей же почтой. Терри знал, каково это: вот так обратиться к кому-то – и быть услышанным, вознагражденным контактом. Но я пришел к выводу, что это было и своего рода заботой. Очевидно, что для литературных критиков определенного типа претензии к творчеству Терри Пратчетта – на которые имеет право каждый – часто становились поводом для нападок на его читателей, что уже казалось куда более специфичной и непонятной реакцией на книги. Примечательный пример подобного рикошета – дискуссия 1994 года на уже давно отмененной передаче об искусстве «Лейт Ревью» на BBC2, где поэт Том Полин не только не сдерживался в стенаниях о стиле Терри – «абсолютный любитель! Он даже пишет без глав!», – но и позволял себе подобные высказывания о его читателях: «это как перевернуть камень – видишь, как там бегают насекомые, и думаешь: чем же они заняты? Кладешь камень на место и уходишь». Колумнистка Эллисон Пирсон в той дискуссии поддержала Полина презрительной миной, полной самодовольной насмешки, и добавила, что «удивилась бы, если бы эти книжки захотели читать женщины», – важное замечание, которое даже походило бы на правду, если бы вы готовы были закрыть глаза на существование чуть более чем половины читателей Терри Пратчетта. Подобная рефлекторная враждебность и неприятное невежество, замаскированные под осведомленное мнение, заставили Терри не только пренебрежительно относиться к передачам на BBC2 с их бездумным снобизмом, но и сильнее оберегать своих поклонников и по возможности отплачивать им за верность. Им-то за что достается? Мир полон критиков с понятными им одним принципами; всем своим надо сплотиться и отбиваться.

Но и это еще не все. У Терри явно сложилось представление, что его успех в каком-то важном смысле зависит от открытости: автограф-сессии, конвенты, письма, не говоря уже о переписке на alt.fan.pratchett. Он общался с читателями не только через слова на страницах, но и всеми перечисленными способами. И – как минимум, на его взгляд, – те читатели, которые ни разу не ходили на автограф-сессии или конвенты и не слали ему письма, все равно каким-то образом знали, что он может ответить, и воспринимали его соответствующе. Поэтому для него ответы на почту были практически суеверием: если хотя бы не стараться, то основное звено в цепи порвется и вся связь с читателями прекратится.

В тот день мы распечатали надиктованные письма на его огромном лазерном принтере – практически музейном, размером примерно с барабанную сушилку; он пыхтел и фыркал в углу кабинета. Скоро от такой интенсивной работы в нем кончилась краска. Терри натянул резиновые перчатки и научил меня пополнять из пластиковых бутылок грандиозный резервуар – процесс кропотливый и грязный, устаревший уже тогда. Я был впечатлен до глубины души. Вот он – менталитет гика, хорошо мне знакомый: использовать электронику намного дольше задуманного срока эксплуатации. Мы оба обожали технологии и следили за последними новинками. Но ретротехника, поддерживаемая в полностью рабочем состоянии назло неумолимому ходу времени, – это, вне всяких сомнений, лучшая техника на свете.

Поэтому Терри и пользовался факсом еще несколько лет после того, как о них все забыли. Последний факс, пришедший в Часовню по официальному делу, был от Колина Смайта где-то в 2002‐м. Машина впервые за много месяцев с дребезгом ожила, но чернила в картридже так затвердели, что на чистом листе бумаги остались только разрозненные строчки азбукой Морзе – не столько документ, сколько крик о помощи. Пришлось звонить Колину и спрашивать, что он нам послал, обессмысливая весь процесс. Но это было делом принципа: да, мир ушел дальше, все теперь сидят в электронной почте, но факс выжил и работает (не считая чернил), а значит, его никто не выбросит.

Увы, бедный многострадальный лазерный принтер оказался не столь стойким. Однажды, вскоре после моего приезда, он фыркнул и сплюнул в последний раз. Тогда Терри послал меня в Глостер к человеку, с которым познакомился в какой-то новостной группе; тот толкал принтеры НР по сниженным ценам – совершенно законно, нисколько не сомневаюсь. Я расстался с сотней фунтов из денег Терри и вернулся из того глостерского схрона сразу с тремя штуками в машине. Почему тремя? Чтобы разобрать два из них на запчасти и поддерживать жизнь в третьем, когда он неизбежно сломается, что случится, как только эту модель – равно неизбежно – снимут с продажи. Мне, как ретрогику на зарплате, приходилось готовиться ко всему. Та сделка в Глостере на какое-то время снабдила кабинет рабочими принтерами. Затем в 2003‐м Терри выиграл премию сети WHSmith за «Маленький свободный народец» в номинации «Выбор подростков» и – какая радость – решил потратить 500 фунтов призовых денег на принтер, который – прикиньте – печатал в цвете. Грандиозное пополнение кабинетного арсенала. С этого момента черновики Терри с их беспорядочными цветными пометками можно было, если понадобится, воспроизвести во всей красе.

Итак, мой первый день у Терри свелся к налогам и письмам. Моя вторая неделя – к рытью канавы. Канава была два фута[69] глубиной и фут шириной, тянулась на 150 футов по дуге от Студии к Часовне, и копал я по старинке – лопатой. В декабре, попрошу не забывать. Вот Аманда хоть раз копала 150‐футовую канаву для Джилли Купер? В декабре? А вы спроси́те, спроси́те.

Если вам интересно, это было не какое-то упражнение в армейском духе, которое Терри придумал для поддержания дисциплины. Я предложил провести связь между Часовней и Студией, где располагался его кабинет до того, как построили Часовню, и где теперь находились мастерская, второй кабинет и подсобка. Туда отправлялись умирать старые компьютеры – вернее, отправлялись жить дальше. Благодаря чуду современности по имени «кабель Cat 5» эти два места смогли сообщаться с помощью локальной сети и интеркома. Более того, тексты Терри автоматически бэкапились на компьютеры в Студии, что гарантировало спасение от любых грядущих оплошностей с дискетами, карманами рубашек и стиральной машиной. Конечно, то были времена до домашнего вай-фая – и тем более до домашнего вай-фая в такой глуши, как Чалк-вэлли. В те дни, если вы хотели, чтобы компьютеры разговаривали друг с другом, вам нужно было проложить между ними провода. А если вы хотели, чтобы провода тянулись через 150 футов сада и четырехфутовых каменных оград, вам приходилось рыть для них канаву. Терри сперва подумывал протянуть провода на миниатюрных телеграфных столбах – хотя бы из-за их внешнего вида. Мы немного поспорили. Я заметил, что тогда у молнии будет возможность поджарить компьютеры на обоих концах. Терри уступил – и мы выбрали канаву.

Для человека не то чтобы привычного к ручному труду это была тяжелая работа. Но я справился – и в пятницу Терри зашел в Студию, где я, как Александр Грэм Белл, испытывающий свой эксперимент в телефонии на мистере Уотсоне в соседней комнате, с гордостью продемонстрировал ему присланное сообщение: «Привет из Часовни». Терри смотрел с крайним скепсисом. «Ты мог это и здесь написать», – сказал он. И тогда я велел ему набрать собственное сообщение – «Привет Часовне из Студии, с любовью, Терри», – и мы отправились в соседнее здание, где – фокус-покус – на экране нас уже встречал его текст. Теперь Часовня и Студия официально разговаривали³.

– Ты очень хорошо поработал на неделе. Спасибо, – сказал Терри, когда я покидал свой пост на выходные. Я надулся от радости. Впервые я слышал беспримесную благодарность от начальника. Но Терри есть Терри: думаю, это был и последний раз.

Соединение Часовни и Студии – только первый из ряда проектов в области электроники, которые мы с Терри осуществили в следующие месяцы, чтобы автоматизировать жизнь в кабинете. Кое-что мы делали потому, что это правда было полезно, а кое-что – просто потому, что могли, и еще – потехи ради. Мы сделали так, чтобы его ключ в скважине двери Часовни поутру отключал сигнализацию, запускал компьютер и открывал текущий файл, так что, когда он вешал куртку и садился за стол, все уже было готово к работе. Мы сделали так, чтобы он мог, не только не вставая из-за рабочего стола, следить за температурой в теплице – этим он и так занимался еще со времен Гейз-коттеджа, – но и удаленно открывать и закрывать в ней вентиляцию, не выходя из Часовни. Мы установили дистанционную систему для оросителей – если честно, без особых причин, просто потому, что нам был интересен любой способ без нужды усложнить полив хищных растений. Еще в теплице находились червятники Терри, и мы установили систему, позволяющую регулировать в них температуру на расстоянии. Еще мы разместили в Часовне датчики, чтобы следить за стоявшей неподалеку обсерваторией: за температурой телескопа, температурой воздуха внутри и снаружи здания. А саму обсерваторию оборудовали детектором молний, который автоматически закрывал крышу, если улавливал электрическую активность в атмосфере. Нам не терпелось посмотреть на эту штуку в действии – и мы ужасно злились, что ни одна гроза не подходила достаточно близко, чтобы ее активировать. Мы без конца подкручивали параметры, расширяя радиус действия детектора, – пожалуй, это можно было назвать охотой на грозу. Наконец молния ударила где-то на острове Уайт – в безобидных 50 милях от нас, – и, к нашему неизмеримому удовлетворению, над нашими головами торжественно закрылась крыша. Дело было сделано.