Роб Уилкинс – Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография (страница 33)

Пчелы делали мед. Курицы несли яйца. Множились банки отменного чатни, как и ведра козьего молока, а производство козьего сыра достигло таких масштабов, что захватило даже ванную. Дэйв Басби вспоминает, как в такие сырные периоды запах «пронизывал все поры дома» – и как Лин с Терри блаженно не замечали вони. Еще Дэйв помнит, как Терри однажды затеял выращивать табак – не потому, что курил, а «просто потому, что ему нравилась сама идея». То же касается его внезапного порыва делать свой мед⁹. «Терри не был любителем выпить или покутить, – говорил Дэйв. – Он не любил терять самоконтроль. Просто делал свой мед, потому что это необычно и интересно». Очередная грань крайне разностороннего любопытства, которое в те же годы привело Терри на вечерние курсы, где он, по собственной оценке, стал «дипломированным специалистом по превращению насекомых в золото».

Ему всегда нравились модельки насекомых. Дэйв Басби помнит, как в конце шестидесятых Терри подарил ему «очень красивую золотую пчелку, сделанную всего лишь из хитроумно сложенной бумаги». Заняться таким моделированием всерьез Пратчетта подтолкнул роман 1967 года «Создатель лабиринтов» (The Maze Maker) художника и скульптора Майкла Айртона – переосмысление жизни Дедала, легендарного мастера из греческих мифов, чьим самым известным достижением были действующие крылья для Икара, но которого почитали также за создание золотого улья, настолько правдоподобного, что пчелы даже наполнили его медом¹⁰. Терри часто перечитывал роман, и Айртон настолько заинтриговал их с Дэйвом, что в 1969‐м они ходили на выставку его картин, рисунков и скульптур в Художественной галерее Редингского музея. Дэйву показалось, что картинки и рисунки Терри не зацепили, зато техника скульптуры заворожила в высшей степени. В «Создателе лабиринтов» приводится описание метода «пропавшего воска» для отливки золотых ульев – когда сам улей становится восковой моделью, которую сжигают, чтобы создать металлическую реплику, – а также говорится, что этот метод работает и с трупиками пчел. Идея отливки собственных золотых пчел захватила Терри, и в конце концов он поступил на вечерние курсы, чтобы научиться литью из золота и серебра, а Питер Бендер пожертвовал на это начинание золото. Во время первой попытки работы с драгоценным жидким металлом Терри чуть не растратил подарок впустую, когда неплотно закрыл центрифугу и, ударив молотком, чтобы запустить вращение камеры, забрызгал часть стены и потолка мелкой пылью расплавленного золота, – хорошо хоть не себя или кого-то из присутствующих. Но затем дело пошло на лад, и студент окончил курсы с идеальной золотой пчелой, золотым кузнечиком и пригоршней серебряной саранчи.

Намного позже Терри рассказывал мне, что связывался с Майклом Айртоном по поводу метода «пропавшего воска» и что они переписывались на эту тему. Айртон в сотрудничестве с ювелиром Джоном Дональдом и с финансовой поддержкой богатого мецената успешно отлил золотой улей, хоть и только с семнадцатой попытки, – и да, когда его поставили на траву, в него действительно прилетели пчелы. Но при этом Айртон признался Терри, что с самими пчелами всегда мучился и никак не мог сохранить изящество крылышек. Терри с гордостью поведал мне, что во время вечерних курсов нашел решение этой задачи. И в самом деле – крылышки его золотой пчелы были покрыты тончайшими прожилками. По его словам, Айртону не терпелось увидеть успешную отливку, и Терри ездил к нему в Оксфорд, аккуратно уложив насекомых в контейнер «Таппервейр».

– Как у тебя получилось? – изумленно спросил Айртон.

– Не скажу, – ответил Терри и захлопнул крышку¹¹.

Так хватало ли в Роуберроу, при всех этих козах, курах, утках, пчелах, огородах, двухакровом поле и ремесленных экспериментах на основе романов Майкла Айртона с привлечением насекомых и драгоценных металлов, времени на литературу? Да – но дело шло медленно. Четыре с половиной года пролегают меж «Людьми Ковра» 1971‐го и «Темной стороной солнца», еще пять лет отделяют второй роман от «Страты» 1981‐го. Почему-то писатель, ворвавшийся в печать уже в пятнадцать и закончивший черновик романа в семнадцать, теперь никуда не спешил. И так забот полон рот – особенно в летние месяцы, когда вечером еще светло. Какое-то время он писал романы так же, как другие ездят на горнолыжные курорты: только зимой.

«Мы были хиппи, – писал Терри о себе и Лин в тот период. – Но хиппи с работой». И раз уж он сам об этом заговорил: не было ли среди всевозможных антикорпоративных и бунтарских сельскохозяйственных проектов на Мендипских склонах еще и выращивания конопли – из академического интереса, просто чтобы посмотреть, получится ли ее вырастить, а потом – все в том же экспериментаторском духе – высушить, поджечь и употребить? И если было, пробовал ли ее Терри?

Позвольте приличия ради не делать никаких выводов, а лишь повторить его же утверждение, что для него семидесятые были десятилетием, когда он наконец насладился шестидесятыми.

В мае 1976‐го Colin Smythe Limited выпустили «Темную сторону солнца». На сей раз обошлось без пафосной презентации в лондонском магазине с заказными коктейлями и тематическими канапе. «В 1976 году у нас было плоховато с финансами, – говорит Колин. – Кажется, Терри и Лин просто пришли к нам на ужин». Вот так вторую вылазку уже 28‐летнего Терри в большую литературу отметили не фанфарами и фурором в центре столицы, а скромным звоном винных бокалов в Джеррардс-Кроссе.

Как и «Страта» – следующий роман Терри, – «Темная сторона солнца» является научной фантастикой: не без доли пародии или ироничного отступления от жанровых конвенций потехи ради, но все-таки написанной с уважением и усердием и в равной степени отдающей должное как Айзеку Азимову, так и американскому писателю Ларри Нивену, в чей «Мир-Кольцо» (Ringworld) 1970 года Терри влюбился без памяти¹². Движущая сила романа – известный фантастический сюжет: попытка раскрыть тайну исчезновения, а быть может, и вымирания технологически продвинутой цивилизации предков. В этом мире Терри нашел место и для Страшдества (Hogswatch) – праздника, о котором читатели книг о Плоском мире в свое время услышат еще не раз; а также пошутил, что шанс «один на миллион», по подсчетам экспертов, выпадает в девяти случаях из десяти, – эта шутка так ему понравилась, что он использовал ее снова спустя десяток лет в романе «Мор, ученик Смерти» (Mort), а еще через два года значительно переработал для кульминации романа «Стража! Стража!» (Guards! Guards!)¹³. В Oxford Times роман приняли тепло («неожиданный… оригинальный… ловкий, умный и добродушный»), но на бывшей работе Терри, в Western Daily Press, отреагировали довольно ехидно: в рецензии без подписи книгу назвали «неплохой мейнстримной фантастикой, куда автор впихнул все, кроме разве что солнечной печи». Впрочем, даже там автору пророчили «блестящее будущее» – если он «хотя бы слегка умерит буйное воображение, которое и позволяет ему писать фантастику», – довольно сомнительный комплимент. К ним Терри еще предстоит привыкнуть.

Конечно, цитата «Неплохо – Western Daily Press» вряд ли могла попасть на издание в мягкой обложке, но в этот раз такое издание хотя бы вышло – чего не произошло с «Людьми Ковра». Колин договорился с New English Library, и в 1978 году они выпустили «Темную сторону» в мягкой обложке, тем самым исполнив еще одну давнюю мечту Терри – увидеть свой роман на пластмассовых стойках-каруселях. Между тем Колин вновь трудился на бешеном рынке Франкфуртской книжной ярмарки, устроив презентацию, на которой сам читал «Темную сторону» приглашенным зарубежным издателям и заключил договор с St Martin’s Press из США – это была вторая зарубежная сделка Терри. Терри с Колином, очевидно, вовсю покоряли мир. Правда, по одной стране – и, видимо, всего по паре сотен экземпляров зараз. Первый тираж «Темной стороны» в США и Великобритании, вместе взятых, составил около 2400 экземпляров. Несмотря на благие пожелания Oxford Times, с полок они не разлетались¹⁴.

Ну и ладно. Происходило кое-что поважнее. Лин забеременела – как раз вовремя почти во всех отношениях, кроме одного: все знаменитое знойное английское лето 1976 года ей пришлось провести, как она говорила, в «отвратительных плотных колготках». Еще ей пришлось есть больше слив и заварного крема, чем обычно, – она ничего не могла с собой поделать, – но это хотя бы подсказало клички для двух из недавно купленных уток Хаки Кэмбелл, которых вырастила на кухне Гейз-коттеджа одна из куриц-бентамок: она пыталась по-матерински высиживать Сливу, Крем и остальных, даже когда утята стали крупнее нее.

Очевидно, в Роуберроу наступила плодовитая пора. Под конец срока Лин объявила на своем последнем приеме у врача: «Мне некогда тут рассиживаться, у меня коза в течке». Речь шла о козе Мег, наполовину пигмее, умудрившейся выбрать это бурное время в жизни Пратчеттов, чтобы открыть собственное короткое окошко возможностей для оплодотворения, из-за чего ее пришлось срочно сводить с самцом-пигмеем с другого конца долины – он, будучи куда ниже Мег, был вынужден делать свое важное дело, стоя на деревянном ящике.

Удовлетворив зов природы Мег, Пратчетты дождались ребенка – 30 декабря, под самый 1977‐й. Утром, осознав, что схватки усиливаются, Лин позвонила Терри в редакцию, и он примчался ее забрать. «Коз выгуляла?» – спросил он первым делом, переступив порог, и Лин тут же ударилась в слезы. Еще тяжелее стало, когда раздался телефонный звонок и Айлин сказала Терри, что умер его дедушка, ее отец. Жизнь и смерть – полный оборот, втиснутый в один день. С тех пор Айлин считала, что дедушка Кирнс подвинулся, чтобы уступить место в мире для Рианны.