Роб Берт – Сакральное слово (страница 2)

– Сильный? – Женька горько усмехнулся. – Ты не сильный, Юр. Ты просто испуганный. Ты до смерти боишься оказаться там, внизу, среди тех, кого ты презираешь. Поэтому ты и построил вокруг себя эту крепость из денег, понтов и цинизма. Но в этой крепости ты один. И тебе там чертовски тоскливо. Я это по твоим глазам вижу.

– Да иди ты нахуй со своим психоанализом! – рявкнул Юра, и несколько человек за соседними столиками обернулись. – Ты меня за слабака держишь? Меня? Я могу купить тебя, твою контору и весь этот блядский район, который ты курируешь! Тоскливо мне? Да я сожгу эти деньги, чтобы развлечься, если захочу! А тебе что, ахуенно в твоей однушке в Химках, с вечно ноющей женой и кредитом за тачку? Вот это ты называешь счастьем? Нет, брат, это ты испуган. Ты боишься высунуть нос из своей норки и признать, что мир – это джунгли.

– В джунглях есть своя красота, – тихо сказал Женька. – А в твоём бетонном мире её нет. Ты променял душу на цифры на банковских счетах. И ты пытаешься меня и всех вокруг убедить, что это крутой обмен. Потому что если все вокруг согласятся, что это круто, то, может быть, и тебе станет легче. Но не становится.

– Душа… – Юра с отвращением произнёс это слово, будто пробуя на вкус что-то кислое. – Это такой же товар, как и всё остальное. Её можно выгодно продать. А можно неудачно придержать, и она сгниёт. Я свою продал. И знаешь что? Отлично выспался в первую же ночь. А те, кто её бережёт, спят на хуёвых матрасах и молятся, чтобы цены на бензин не выросли. Нет, уж, увольте.

– Хорошо, допустим, ты прав, – не сдавался Женька. – Допустим, всё есть товар. Любовь, дружба, совесть. Но тогда ответь мне на один вопрос: а зачем тогда жить? Если в конце концов ты остаёшься один на один с этими самыми цифрами? Что они тебе дадут, когда ты будешь умирать? Ты хоть раз был по-настоящему счастлив за все эти годы?

Юра хотел было тут же выдать язвительный ответ, но запнулся. Пауза затянулась. Он отхлебнул виски и пару минут просто молчал.

– Счастье… Это как оргазм. Короткий всплеск, дофамин, и всё. А потом снова надо работать. А то, о чём ты говоришь… Эта идеалистическая картинка с семьёй, детьми, шашлыками на даче… Это счастье для тех, у кого нет амбиций. Для тех, кто смирился. Я не смирился. Я всегда хочу больше. И в этом моё, блять, счастье – в самом процессе. В погоне. В победе.

– В погоне за чем? – мягко спросил Женька. – Ты же сам сказал, что у тебя уже всё есть. Бежать дальше некуда. Ты достиг потолка. И что теперь? Бегать по кругу, продавая песок в пустыне и гордясь тем, какой ты крутой продажник? Это не цель, Юр. Это белка в колесе. Ты просто не можешь остановиться, потому что боишься посмотреть в ту пустоту, которую сам и создал.

– Заткнись! – прошипел Юра. Его лицо покраснело. – Ты ни хуя не понимаешь! Ты живёшь в своём уютном, предсказуемом мирке, где главное – не высовываться. А я каждый день бросаю вызов всему миру! Я меняю правила игры! Эти самые «людоеды», которым я впарил пшеницу, теперь у меня в кармане! Они от меня зависят! Я их создал! Я – бог в их мире! А ты сидишь и трясёшься над своим клерковским стульчиком! Кто из нас живёт полной жизнью, а?

Женька посмотрел на него с бесконечной усталостью и печалью.

– Ты прав, Юр. Я не понимаю. И слава богу, что не понимаю. Потому что я бы не хотел оказаться на твоём месте. Ни за какие деньги. Мне жаль тебя.

Эти слова прозвучали как пощёчина. «Мне жаль тебя». Не «ненавижу», не «завидую», а «жаль». Это было хуже любого оскорбления. Юра почувствовал, как ярость закипает у него внутри, но вылить её на Женьку он уже не мог. Тот был неуязвим в своей жалкой, как казалось Юре, праведности.

– Иди к чёрту, – глухо сказал Юра, отворачиваясь. – Иди к своему убогому счастью. И не лезь ко мне со своим нытьём.

В этот момент к их столику подошли две девушки. Яркие и смеющиеся, явно под градусом. Их появление было как глоток свежего воздуха.

– Извините, а не подскажете, как пройти в… ну, вы поняли, – хихикнула одна из них, блондинка с дерзким взглядом, скользнувшим по дорогому костюму Юры.

Женька смутился и опустил глаза. Юра же мгновенно преобразился. Его лицо озарила обаятельная, чуть нагловатая улыбка. Это был его способ дать отпор всем этим сложным, неприятным мыслям, которые нагнал Женька.

– В туалет? А зачем он вам? Там скучно. А вот здесь, – он жестом пригласил их за стол, – как раз интересно. Садитесь, я угощаю.

Через полчаса он уже вовсю флиртовал с обеими, мастерски разводя их на откровенности и щедро заказывая им коктейли. Женька сидел, словно пришибленный, и пялился в свою пивную кружку. Ещё через час он поднялся.

–Юр, я пойду, – сказал он без выражения, глядя куда-то в сторону.Женька тяжело вздохнул, отодвинул свой нетронутый бокал и медленно поднялся.

– Ага, давай, старик, – Юра даже не повернулся к нему, увлечённо что-то нашептывая на ухо блондинке. – Не скучай.

Женька ушёл. А ещё через час Юра вышел из бара, крепко держа под руку обеих девушек. Ночь была холодной, с неба падала противная моросящая изморось. Тротуар блестел под жёлтыми фонарями, как отполированный лёд.

– Так, девочки, а теперь я покажу вам свой ночной вид на Москву… с высоты, – говорил он, шатаясь от выпитого и захлёбываясь собственным остроумием.

В этот момент у него в кармане завибрировал телефон. Он достал его, и на ярком экране заулыбалось знакомое лицо с билбордов. Юра закатил глаза и одним движением большого пальца сбросил вызов. Его пальцы привычно выдали на ходу:

"Привет, завал, совещание до поздна. Завтра позвоню. Целую"

Он сунул телефон обратно в карман, даже не задумавшись. Пусть подождёт. Сейчас у него были другие планы. Он пытался заглушить внутренний голос, который настойчиво повторял: «А ведь этот унылый гавнюк был прав насчёт одного – в крепости чертовски тоскливо».

Он не смотрел под ноги. Он не увидел ту самую предательскую плитку, припорошенную влажным снегом и оттого невероятно скользкую. Нога подкосилась с комичной внезапностью. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но его понесло вперёд, вырывая из рук взвизгнувших девушек.

Мир опрокинулся. Асфальт летел навстречу с дурацкой неизбежностью. Его внутренний монолог, всегда такой развёрнутый и язвительный, вывернулся наизнанку, оставив лишь единственную паническую мысль – последнюю вспышку осознания перед темнотой.

«Блять…»

Его висок со всей дури встретился с острым краем чугунного столбика, ограждавшего тротуар. Раздался короткий и влажный хруст… И всё.

Глава 2. Штурм

Холод. В ногах, в груди, в окоченевших пальцах, везде… Он пришёл в сознание от всепроникающего, тотального холода. Тело ломило, будто его переехал грузовик, а потом ещё и попинали по почкам.

Он попытался пошевелиться, и спина в ответ заныла от контакта с чем-то твёрдым и шершавым. Мозг, ещё затуманенный, пытался осознать происходящее. «Что за хуйня?»

Вместо привычного кожаного салона «Майбаха» – какие-то ебучие доски, промёрзшие насквозь.

И запах. «…Блядь. А почему вокруг воняет сапожной ваксой, горелым мясом и говном?» Эта вонь била по ноздрям, как кулаком. И ещё он интуитивно почувствовал, что пахло смертью.

Он заставил веки разлепиться, и перед ним проплыл полумрак, прорезанный тусклым светом из щелей в потолке. Земляные стены, подпертые кривыми брёвнами, сырость. Горькая усмешка вырвалась наруку. «Блиндаж, как в кино… Только дерьмовом».

Он был одет в грубую, промокшую шинель. Руки сами собой потянулись к лицу – большие, красные, с облупленной кожей. Это были чужие руки, не его…

–Ты жив, старина? Выглядишь хуже, чем после вчерашних залпов русской «Катюши».Прямо над ухом раздался голос:

Он дёрнулся и увидел мальчишку. Лет восемнадцати, с прозрачной кожей и огромными глазами, в которых застыл немой ужас. Его пальцы судорожно сжимали приклад винтовки.

Юра и сам не понял, что его испугало больше? Вид немецкого солдата или то, что он понял каждое слово с пугающей отчётливостью. «Как так? Я знаю немецкий? Что за хуйня тут происходит?»

Он попытался ответить. Хотел закричать: «Кто ты?». Но его горло сжалось, и вместо этого он сипло выдавил:

– Всё в порядке. Просто отходняк.

Его собственные губы растянулись в слабую улыбку. Это было жутко. Он не управлял своей мимикой. Паника ударила в голову. Он отшатнулся, ударившись затылком о бревно.

– Русские… они близко, – прошептал мальчишка, и его голос сорвался. – Говорят, наш полк в окружении. Мы все…

«Окружение. Русские. Зима». Память, его проклятый дар, в одно мгновение воскресила всё, что он когда-либо знал о войне. Школьные учебники, документальные фильмы, случайные статьи… всё это сложилось в единую, безжалостную картину. И мозг выдал диагноз: «Юра… тебе пизда».

Это был ужас, помноженный на полное знание истории человека будущего. Он знал, чем это кончится. Зна́л, как именно будут умирать люди вокруг. И знал, что его собственная смерть уже прописана в учебниках, которые он когда-то пролистал.

Он сжал эти чужие, неслушающиеся пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себя в реальность – любую, только не эту. Ладони были липкими от пота, и от этого ему стало ещё противнее. Но боль была чужой, приглушённой, как сквозь вату. Откуда-то сверху, сквозь брёвна, доносилось навязчивое кап-кап – талая вода просачивалась в блиндаж. Где-то вдали загрохотало, и заскулил пёс, и этот звук был почему-то страшнее всего. Его собственные зубы стучали так, что казалось – вот-вот раскрошатся. Его сознание, всегда такое острое и язвительное, отчаянно металось, натыкаясь на стены сюрреализма происходящего. «Это галлюцинация. ЛСД в виски подсыпали. А может, инсульт». Он мысленно представил свой кабинет, панорамные окна, ощущение власти – и тут же его взгляд наткнулся на капли пота, замерзающие в щетине на его же, но не его, запястье. И стало хуже. Потому что его безупречная память, этот предатель, услужливо подсказала: при инсульте тактильных ощущений во время галлюцинации не бывает. Значит… Значит, это по-настоящему. Его, Юру, того, кто мог купить и продать всё что угодно, просто… подменили. Выдернули из его жизни и вставили в этот готовящийся к смерти мешок из мяса и костей. И что самое ебанутое – это то, что с этим знанием, с этой проклятой энциклопедией ужаса в голове, он не мог сделать абсолютно ничего. Он был не солдат, а обычный испуганный человек, понимающий, что умрёт в ближайшее время. И эта мысль, полная бессилия, была страшнее любого снаряда.