Роб Берт – Сакральное слово (страница 4)
«Надо думать. План "А" – сдохнуть как герой – не катит. План "Б" – сдохнуть как трус – тоже не вариант. Остаётся план "В" – не сдохнуть. А для этого нужно сделать то, что я умею лучше всего. Договориться».
Он представил себя на переговорах. Серые стены, стол, важные лица, а его кейс – это его собственная жизнь.
«Так, Юра, ты – уникальный товар. Опытный переговорщик из будущего. Предложение: ты сдаёшься в плен. Выгода для клиента: ты можешь рассказать кучу полезного. Ну или просто посмешить их историями об айфонах. Соглашайтесь, пока товар живой!»
Он сгрёб в охапку свою винтовку – визитную карточку врага, которую нужно было обязательно спиздить. Его тело, измотанное и дрожащее, ломило так, будто его и впрямь переехал грузовик, а сапог с водой и кровью отяжелел и подчинялся неохотно. Он выбрался из воронки и, почти не дыша, пополз на голос. На русскую речь.
–Товарищи! Не стреляйте! Я свой! Сдаюсь! Веду переговоры о капитуляции!Ползя по мёрзлой земле, он мысленно лихорадочно перебирал варианты исхода. «Господи, только бы не попить ихнего чаю, а потом не отправиться в Сибирь делать мебель. Я, блять, за всю жизнь молоток в руках ни разу не держал!» Поднявшись на колени и закинув винтовку за спину, он сделал последний рывок – крикнул, вкладывая в слова всю оставшуюся надежду:
Но его речевой аппарат, эта тупая, неотключаемая прошивка в новой жизни, снова сыграла с ним злую шутку. Вместо чистого русского из его горла вырвался гортанный, искажённый страхом немецкий крик, единственное чёткое слово в котором было: «…Kamerad…»
И этого было достаточно…Молодой красноармеец в потрепанной гимнастёрке, с лицом, почерневшим от копоти и усталости, увидел перед собой поднимающуюся из дыма фигуру в серо-зелёном. Услышал вражескую речь. Увидел движение. Его пальцы, привыкшие за последние месяцы к одному единственному действию, сжались и нажали на спусковой крючок.
Выстрел был одиноким и оглушительно громким в стоявшей тишине.
Удар в грудь отбросил Юру назад. Он не почувствовал боли, только глухой удар, как от молота, и странную лёгкость. Он снова лежал на снегу, глядя в белое, безразличное небо. Хлюпающий звук в сапоге наконец прекратился.
«А… вот и ответ на моё коммерческое предложение, – промелькнула в голове последняя, кристально ясная мысль. – Отказ. Без объяснения причин».
Его взгляд зацепился за подошву своего же сапога. Он лежал в неестественной позе, и ему вдруг стало смешно. «Как же нелепо… Я заключал сделки на миллионы… не смог продать даже собственную жизнь… Всего за одну пулю…»
Сознание поплыло, и тьма на краю зрения стала смыкаться…
Глава 3. Римские бани
Сознание вернулось к Юре. Последнее, что он помнил – ледяной снег и удар в грудь. А теперь… тепло.
«Заебись, – медленно проползла первая связная мысль. – Хоть не воняет говном и смертью».
Он лежал на чем-то упругом и мягком. Пахло сладковатым дымом благовоний, кожей и чем-то цветочным. Он осторожно приоткрыл один глаз.
Оштукатуренный потолок с небрежным, но явно дорогим орнаментом. Солнечный свет, мягкий и рассеянный, лился откуда-то сбоку.
«Охуеть. Я… в номере люкс? – его внутренний циник, оглушенный переменой декораций, попытался поднять голову. – Что, за проявленный героизм на фронте меня отправили в пятизвездочный рай?»
Он попытался сесть, и тело отозвалось привычной, чужой ломотой. Но не от холода, как в прошлый раз, а скорее от усталости. Он глянул на свои руки. Молодые, тонкие, с длинными пальцами. Чистые, без мозолей. На нём была простая, но чистая льняная туника.
В этот момент сбоку раздался нежный, серебристый смех.
– Смотри, Лея, он проснулся. И глаза у него, как у побитого щенка.
Юра резко повернул голову. В двух шагах от ложа стояли две девушки. Обе в легких, подпоясанных под самой грудью хитонах, откровенно подчеркивающих их формы.
«Твою мать… – мысленно выдохнул Юра. – А вот это уже серьёзное улучшение условий содержания. Где тут, простите, ресепшен? Я готов остаться здесь навсегда».
– Доброе утро, господин, – сказала темноволосая, ее голос был бархатным и насмешливым. – Наш господин Луций велел тебя разбудить и привести в порядок.
«Господин? – Юра внутренне подобрался. – Настолько люкс, что даже обслуга вызывает меня "господином"? Или это такая римская ирония?»
Он попытался ответить, но его горло издало лишь хриплый звук. И тут снова случилось странное. Его губы и язык сами сложились в слова, а в сознании всплыли обрывки фраз, как будто он всегда это знал. Язык был чужим, но память тела – отточенной и послушной, совсем как с немецким в прошлый раз. Слова текли легко, как будто он доставал их из глубин чужой, но уже своей памяти.
– Воды пожалуйста… – выдавил он на чистейшей, певучей латыни и сам удивился.
Светловолосая, Лея, тут же поднесла ему глиняную чашу с прохладной водой. Он жадно глотнул, и вода показалась ему нектаром богов.
– Господин Луций вчера заплатил за тебя целых пятьсот денариев на невольничьем рынке, – болтливо сообщила темноволосая, пока Лея поправляла складки его туники. – Говорит, увидел в тебе потенциал. Что ты не простой раб, а чуть ли не философ.
Вот тут всё окончательно встало на свои места. Удар был почти физическим. «Раб с невольничьего рынка. Пятьсот денариев. Ахуеть!»
Весь его прошлый триумф, вся боль от гибели в снегах, сменились новым, изысканным видом унижения. Его, Юру, того, кто покупал и продавал целые правительства, купили. Как говорящего попугая. За пятьсот ебучих денариев!
Его лицо, не слушаясь, расплылось в вежливой улыбке. Мышечная и ментальная память прошлого владельца сработала без сбоев.
– Благодарю за заботу, – выдавил он, и его собственный, подобострастный тон вызвал у него рвотные позывы.
– О, он еще и вежливый! – рассмеялась темноволосая, и её грудь соблазнительно колыхнулась. Юра поймал себя на том, что смотрит туда, и тут же мысленно выругался. «Соберись, дебил! Твои личные сиськи сейчас принадлежат какому-то Луцию!»
В этот момент в помещение вошел рослый раб с лицом боксера-неудачника.
– Грек! Хозяин зовет на завтрак. Быстро, не заставляй господина ждать.
Юру подняли и легким, но недвусмысленным толчком в спину направили к выходу. Он шел по прохладному мраморному коридору, и его внутренний монолог выл от бешенства.
«Пятьсот денариев… Знаешь, Юра, твои акции пиздец как обвалились. В прошлой жизни тебя убили свои же, а в этой купили за горсть монет. Что дальше? Меня обменяют на осла или три амфоры дешёвого вина?»
Он видел роскошь вокруг – фрески, статуи, драпировки. И это лишь усиливало ярость. Он был внутри этого богатства, но не его хозяином, а гребаным рабом!
«Ну ничего, – подумал он, цинично оскалившись. – Я ведь гениальный продажник. Я впаривал пшеницу людоедам. Уж какому-то древнеримскому лоху я смогу впарить себя подороже. Сейчас я покажу им, что такое настоящее античное собеседование».
Его подвели к резным дверям, из-за которых доносились голоса и смех.
«Шоу начинается, – мысленно прошептал Юра, делая шаг вперёд. – Надеюсь, у этих уёбков хорошее чувство юмора».
Двери распахнулись, и Юру окатила волна звуков, запахов и света. Просторный триклиний, залитый утренним солнцем. Вокруг низких столов на ложах возлежали несколько римлян в белых тогах. В воздухе витал аромат жареного мяса, свежего хлеба, оливок и дорогого вина.
«Ну вот, – мгновенно оценил обстановку Юра. – Шведский стол. Только ложек, блять, почему-то нет и вилкой никто не пользуется. Дикари».
В центре, на самом почетном ложе, полулежал мужчина лет сорока с умными, пронзительными глазами и легкой улычкой на усталом лице. Наверное тот самый Луций, который купил его за пятьсот денариев.
– А вот и наш новый грек! – провозгласил Луций, жестом приглашая Юру подойти ближе. – Не правда ли, у него вид настоящего мудреца? Особенно когда он только проснулся.
Гости вежливо засмеялись. Юра почувствовал, как его лицо само собой складывается в почтительную маску. «Рабская натура, блять, включилась на полную». Промелькнула мысль, когда тело автоматом согнулось в поклоне: Может, сказать им «Я из будущего, приматы»?
– Подойди, юнец, – сказал Луций. – Мои друзья слышали, что я приобрел не просто раба, а человека с необычным умом. Они не верят. Убеди их.
Один из гостей, толстый, с лицом заправского бюрократа всех эпох, скептически хмыкнул.
– Все эти греки – болтуны, Луций. Наговорят с три короба, а толку – ноль. Мой собственный ритор вчера доказывал, что добродетель заключается в воздержании. А вечером я видел его в таверне с двумя девками…
– В том-то и дело, Марк! – перебил Луций, и в его глазах блеснул азарт. – Этот – не такой. Поговори с ним.
Все взгляды устремились на Юру. Внутри у него всё сжалось в комок. Подступила паника топ-менеджера перед важнейшими в жизни переговорами. Его мозг лихорадочно работал.
«Так, спокойно, Юра. Ты на питче. Нужно продать им идею, что ты – гениальная инвестиция». Он сделал шаг вперед.
– Господа, – начал он, и его голос, к его удивлению, звучал спокойно и уверенно. – Вы говорите о добродетели. Но что есть добродетель для голодного? Еда. Для страждущего? Вода. Для вас? Власть и богатство. Всё остальное – слова, которыми сильные убаюкивают слабых, чтобы те не мешали им наслаждаться их добродетелью.
Толстый Марк сел прямо, его маленькие глазки сузились.