Роб Берт – Проекция (страница 7)

«Как он?» – спросил Шотт.

«Дремлет, но на связи. Говорит, что город стал чётче, как будто контраст прибавили».

Шотт посмотрел на монитор, где мигал индикатор жизненных показателей Коваля. Ритм ровный, чуть замедленный. На втором экране была схема. Идеально ровная линия локальной гравитации.

«Начинай», – сказал он.

Он услышал, как Светлана сделала глубокий вдох. Потом щелчок переключателя. На схеме прямая линия дрогнула. В точке А-7, в хвостовом отсеке, возникла крошечная ступенька. Искажение в 0.005 g. Человек бы воспринял это как лёгкое головокружение, не больше. На экране же это выглядело как прыжок цифры. Потом – тишина. Три секунды. Шотт считал их про себя. Раз. Два. Три. На четвёртой секунде линия на графике дернулась и просто исчезла. А на её месте, как ни в чём не бывало, застыла прежняя, идеально ровная прямая. Как будто скачка никогда не было.

«Повтори», – тихо сказал Шотт.

Светлана щёлкнул снова. Ступенька. Три секунды и снова исчезновение. В логах, которые Шотт открыл на соседнем экране, не появилось ни одной записи о корректирующем импульсе. Система не просто сгладила аномалию, а отменила сам факт её возникновения. Словно кто-то взял ластик и стёр карандашный набросок, не оставив следов на бумаге.

«Чёрт, – прошептала Светлана в микрофон. Её голос сорвался. – Посмотри на третью панель, где энергетика».

Шотт перевёл взгляд. В момент «исчезновения» аномалии был зафиксирован микроскопический провал в общем энергопотреблении. На столь короткий момент, что это даже не было бы зафиксировано при плановой проверке. Крошечная, точечная экономия ресурсов. Система откатила состояние до стабильной точки, как компьютер, удаляющий ошибочный файл, не тратя при этом силы на исправление.

И тут в наушниках раздался тихий и прерывистый голос Коваля.

«Город становится ярче. Теперь я вижу улицы. Они пустые, но кажутся подготовленными для кого-то…»

Потом звук сдавленного вдоха, и дальше – тишина.

Через двадцать минут они сидели в той же лаборатории, а на столе перед ними светились графики, но никто на них не смотрел. Артём сидел, подперев голову руками. Лина пила воду из бумажного стаканчика, и её руки дрожали. Марков ходил из угла в угол, потирая лоб.

– Итак, – сказал Шотт. Его голос прозвучал громко в замкнутом пространстве. – Гипотеза симуляции не подтвердилась. Но мы получили ответ.

– Какой? – спросил Артём, не поднимая головы.

– Тот, который хуже. Мы не в симуляции, а в реальности, которая подчиняется законам. Но эти законы… они не фундаментальны. Они больше похожи на правила, прописанные в программе. И у кого-то есть доступ к исходному коду. Наш эксперимент был попыткой написать в этом коде один лишний символ. И система этот символ удалила, без шума и усилий. Как модератор удаляет оскорбительный комментарий.

Светлана, сидевшая на краю стола, покачала головой.

– Это не просто удаление. Это было… эффективно. Она не стала пересчитывать гравитацию заново, а откатила состояние системы до контрольной точки. До того момента, когда всё было «правильно». Получается, у неё есть эталон, и она его поддерживает.

– Значит, у нас нет шансов? – Лина поставила стакан, и он закачался. – Если она может просто отменить любое наше действие…

– Нет, – резко сказал Шотт. Все посмотрели на него. – Шанс есть. Она отменила действие в физическом мире. Но она не отменила факт, что мы его видели и не переписала наше сознание. Она не стёрла данные с моих экранов, которые я успел сохранить в буфер. Она правит объективную реальность, но субъективное восприятие, кажется, вне её зоны доступа. Или пока вне.

Он обвёл взглядом всех.

– Мы думали, что ищем глюки в системе, но ошибались. Мы сами и есть эти глюки. Наша боль, наши сомнения, наша память, которая стирается, наши страхи… всё, что выходит за рамки «идеального полёта», – это данные. Это сигналы, которые система не может просто стереть, потому что они часть нас. С этим и будем работать.

Андрей встал и продолжил.

– Артём, твоё ощущение «рельсов» – это данные. Лина, твои отчёты о тревожности – это данные. Марков, давай ищи несоответствия не в космосе, а в наших отчётах. Ищи закономерности в наших собственных ошибках. Светлана, продолжай создавать помехи. Но не для того, чтобы их заметили. Для того, чтобы увидеть, как система их стирает. Мы будем учиться на её молчании.

– А если это лишь верхний слой? Что, если система тоже учится? – задал Марков напоследок вопрос, который так и остался без ответа…

Когда они разошлись, Шотт остался один в лаборатории. Он выключил основной свет, и только экраны испускали мерцающее синее сияние. Он подошёл к иллюминатору. Эпиметей висел в черноте, бледно-голубой и безмятежный.

«Эпиметей не просто цель. Он – источник правил, и мы летим не к планете, а в её код».

Следом пришли мысли о системе, которая поддерживала порядок с тиранической аккуратностью. Она была безразличной, как антивирус, удаляющий вредоносный файл. Они же были для неё вирусом или, возможно, полезной функцией, которая пока работала с ошибками. «Если она удаляет «ошибки», то что для неё идеал? И кто задал этот идеал?»

Его взгляд упал на его собственные руки, лежавшие на холодном краю панели управления. Они могли строить, вычислять, управлять, и они же были проводником в эту систему. Ведь их сознание было соединено с интерфейсом.

– Хорошо, – прошептал он тёмному стеклу. – Ты правишь реальность. Но ты правишь ею, опираясь на правила. На алгоритм, который можно изучить, предсказать, а потом и обмануть.

Андрей отвернулся от иллюминатора. В тишине лаборатории слышно было только ровное гудение приборов. Экраны позади мерцали, фиксируя то, чего уже не существовало. Первая песчинка – первая ошибка системы. Шотт сжал пальцы в кулак. Если она исправляет лишь то, что может измерить, значит, их главный козырь в том, что измерению не поддаётся. Но как долго это продлится?

Глава 5. Шум памяти

Комната кустодов была самым изолированным местом на корабле. Стены, пол и потолок представляли собой сплошную клетку Фарадея, обтянутую звукопоглощающим материалом. Воздух подавался через отдельный, глухой контур. На столе лежали четыре планшета для протоколов, а рядом стоял медицинский монитор с экраном, показывающим энцефалограммы каждого из кустодов.

Мишин, как всегда, пришел первым. Он проверил показания на панели: магнитный фон – ноль, температура ровно двадцать два градуса, влажность сорок процентов. Зелёные лампочки сигнализировали, что все параметры в норме. Он снял китель, аккуратно повесил его на спинку стула и расправил складки. Потом достал из кармана комбинезона маленький деревянный кубик, покрутил его в пальцах. На одной из его граней была выжжена детская буква «М». Он поставил его перед собой. Дверь открылась, и вошла Юля – младший кустод. Ей было двадцать восемь, но сегодня она выглядела старше. Под глазами были тёмные круги, а волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями на виски.

– Спала? – спросил Мишин, не оборачиваясь.

– Плохо. Голова гудит, как трансформатор.

– ЭЭГ смотрела? Гамма-ритмы?

– Зашкаливают. Как будто я всё время нахожусь в сеансе синхронизации. Понимаю, что это фоновый шум, но он почему-то никуда не уходит.

Она села напротив, потянулась к кулеру, но не стала наливать воду.

– У меня деградация паттерна, – сказала она тихо. – Проблема с личным якорем. Воспоминания о брате на пляже стали тускнее.

– Процент когерентности?

– Упал с девяноста семи до восьмидесяти двух за сутки. Эмоциональный индекс – с восьмидесяти пяти до тридцати. Я провела три сеанса принудительной реконсолидации, но не помогло. Паттерн теряет аффективную составляющую. Факты на месте: дата, координаты, физические параметры. Но эмоциональный след… испаряется.

Мишин медленно кивнул. Он перевернул кубик на другую грань.

– Нарушение реконсолидации. Такое бывает при перегрузке гиппокампа. Ты слишком долго держишь эталоны в рабочей памяти. Нужно сделать перерыв.

– Это не перегрузка, – она сжала руки на столе, и костяшки побелели. – Я знаю свои показатели. Это что-то другое. Это как будто кто-то… редактирует энграмму на лету. Вырезает доли мозга, отвечающие за чувства. Оставляет только семантическую каркасную сеть.

В комнату вошли остальные кустоды. Сергей, молодой парень с короткой стрижкой и невыспавшимся выражением лица. И Ольга, женщина лет сорока с седыми прядями в темных волосах. Они поздоровались кивками и заняли свои места. Ольга сразу взглянула на монитор энцефалограмм и нахмурилась.

– У тебя, Юля, гамма-активность в префронтальной коре и гиппокампе не спадает. Похоже на состояние постоянной реконсолидации. Как будто память непрерывно перезаписывается.

– Я ничего не перезаписываю. Она сама.

– Начинаем, – сказал Мишин. Его голос прозвучал как команда. – Сеанс синхронизации семьдесят три. Цель – верификация эталонных паттернов и стабилизация личных якорей через резонансное усиление. Протокол стандартный – четверо для удержания базовой когерентности. Сергей, ты первый. Эталон: схема энергосетей сектора А.

Сергей откинулся и закрыл глаза. Его энцефалограмма на мониторе изменилась – гамма-ритмы в зрительной коре и гиппокампе синхронизировались в ровную, гармоничную волну.

Механика их работы была доведённой до предела нейрофизиологией. Четыре имплантированных мозга, настроенных на одну частоту, создавали устойчивый резонансный контур. Совместное фокусированное внимание на одном паттерне памяти – энграмме – заставляло нейронные ансамбли «звучать» в унисон. Это резонансное усиление и было «фиксацией». Без него любая энграмма, даже самая прочная, под воздействием фонового шума квантового ядра начинала терять когерентность и рассыпаться. Они были живыми стабилизаторами памяти для всего корабля. А личные якоря служили им собственной защитой от распада личности. Эмоционально заряженная память создавала более сложные, «переплетённые» нейронные сети, которые были устойчивее к внешнему воздействию. Сергей отработал чисто. Ольга проверила таблицы химических реагентов. Мишин верифицировал паттерн аварийных протоколов. Индикаторы когерентности на панели держались в зелёной зоне.