Роб Берт – Проекция (страница 6)

– Я тут подумал. Эта ошибка времени… идеальная планета, видения. Это всё как-то слишком. Слишком чётко, слишком правильно, как в симуляции. Словно мы в тренажёре, понимаешь? Ты же сам говорил, что первый прыжок должен был быть грязным. А он был идеальным. Как будто мы до сих пор не летим, а находимся в барокамере на Земле, и учёные кормят нас виртуальными картинками. И эти сбои… это просто глюки рендеринга. Ошибки в программе.

Он поставил кружку на место, не глядя. Пластик глухо стукнул о стол.

– И что? – спросил Шотт. Его голос звучал спокойно, даже устало.

– Что «и что»? Это же меняет всё! Если это симуляция, то Эпиметея нет. Нас просто тестируют. И все эти аномалии – не угроза, а баги. Их можно найти, задокументировать, и тогда… тогда нас, наверное, допустят к настоящему полёту. Или хотя бы скажут, в чём дело.

Артём улыбнулся. Это была нервная, растянутая улыбка, одними губами.

– Гипотеза, – сказал Шотт. Он отодвинулся от стола, и кресло скрипнуло. – Интересная, но, думаю, бесполезная.

– Почему?

– Потому что если мы в симуляции, то всё, что мы делаем, – это часть программы. Твои сомнения, мой анализ, наш разговор. Всё по сценарию. Любая проверка будет запрограммированным результатом. Мы не можем доказать или опровергнуть это изнутри. Это логическая петля.

– Но попробовать можно! Есть же стандартные тесты! Искать артефакты сжатия, проверять законы физики на противоречия…

– Артём. Посмотри на себя. Когда ты последний раз спал?

– При чём тут это?

– Твои руки дрожат. Ты говоришь быстро, почти не делая пауз. Ты сейчас предложил мне искать глюки в матрице. Это не мышление пилота, а какая-то истерика.

Артём покраснел и сжал кулаки, но через секунду снова разжал.

– Это не истерика, а надежда, что мы не летим в пасть к чёрт знает чему. Что всё гораздо проще.

– Надежда – плохой советчик. Садись.

Шотт кивнул на стул. Артём медленно опустился, и его тело под грузом усталости размякло.

– Хорошо, – сказал Шотт. – Давай проверим. Соберём группу. Ты, я, Светлана, Марков, Лина. Обсудим твою гипотезу. Если есть разумные тесты – проведём. Но не для того, чтобы успокоиться. Для того, чтобы исключить один из вариантов. Договорились?

Артём кивнул, глядя в пол. Его энтузиазм внезапно испарился, оставив лишь смутную усталость.

– Договорились.

Когда дверь за Артёмом закрылась, Шотт снова посмотрел на логи, на совпавшие миллисекунды. «Мы не можем ждать, – констатировал он. – Каждый час в этом контуре делает нас более совместимыми. Сны, видения, сбой памяти… Это не атака, а полноценная интеграция. Нужно действовать, пока мы ещё можем назвать это аномалией»…

Лаборатория модуля B-4 была завалена оборудованием. На столе рядом с микроскопом валялась открытая пачка галет, крошки разлетелись по клавиатуре. Марков, главный научный специалист, жевал одну из них, стоя у большого экрана. На нём была выведена трёхмерная модель локального пространства-времени вокруг «Проекции», испещрённая кривыми и цифрами. Когда вошли Шотт и Артём, там уже были Светлана и Лина. Светлана сидела на столе, болтая ногами в тяжёлых ботинках. Лина стояла у стены, скрестив руки на груди. На ней был не халат, а обычный серый комбинезон, и она выглядела как человек, которого только что разбудили.

– Итак, – начал Шотт, не садясь. – Артём выдвинул гипотезу, что мы находимся в компьютерной симуляции. Эпиметей, сны, сбои – это часть программы. Предлагаю обсудить и предложить методы проверки.

В комнате наступила тишина. Марков перестал жевать, а Светлана фыркнула.

– Серьёзно? – спросила она. – У нас реальный корабль, реальные люди с реальным метаболизмом, и ты предлагаешь искать баги в рендере?

– Предлагаю рассмотреть возможность, – сухо сказал Шотт. – Марков?

Марков вздохнул, отложил галету.

– Теоретически… да. Искать закономерности в случайных колебаниях космических лучей. А ещё можно проверить, нет ли периодичности в шумах. В любой симуляции есть пределы дробления и точности. Ещё можно запустить вычисление числа Пи на всех процессорах, посмотреть, не начнёт ли оно зацикливаться на определённом знаке. Это будет указывать на ограниченную память.

– Это займёт недели, – сказала Светлана. – И это бред. Мы тратим реальную энергию. Наши двигатели создают реальную тягу. Я каждый день лажу в машинном отделении, вижу износ и чувствую запах смазки и озона. Чтобы симулировать всё это… тебе понадобится компьютер размером со звёздную систему. Бессмыслица какая-то.

– Не обязательно, – возразил Марков. – Если симуляция не детализирует всё, а лишь то, что мы наблюдаем. Как в старых играх, когда лес рисуется только перед игроком.

– А как быть с квантовыми процессами? – вмешалась Лина. Её голос был тихим, но чётким. – Наш корабль движется за счёт коллапса волновой функции. Это не просто физика, это взаимодействие сознания и реальности. Чтобы симулировать это, нужно симулировать само сознание. Это рекурсия. Или мы – реальные сознания в симуляции, и тогда мы боги, раз можем коллапсировать вероятности. Или мы часть симуляции, и тогда наши мысли – тоже код. В любом случае, проверка невозможна.

– Есть другой момент, – сказала Светлана. Она спрыгнула со стола, подошла к экрану. – Допустим, это симуляция. Тогда все наши открытия – фальшивка. Но боль – нет. Я видела отчёт Лины. У кусто… у Мишина физическая атрофия синапсов. Это биология. А у Коваля – реальный ожог зрительной коры. Симуляция не станет так усложнять. Ей проще выдать сообщение «персонаж болен» и не париться с нейрохимией.

– И потом, – добавила Лина, – почему? Зачем кому-то симулировать именно нас? Наш полёт, наши страхи? Если это тренировка – то для чего? Мы уже здесь. Если это эксперимент – то какой в нём смысл? Слишком сложно, слишком дорого и слишком… бессмысленно.

Шотт смотрел, как спор разгорается. Артём молчал, его первоначальный порыв угасал под тяжестью аргументов.

– Вывод? – спросил Шотт, когда пауза затянулась.

– Вывод простой, – сказала Светлана. – Мы не в симуляции. Мы в реальном мире. Но в мире, где кто-то может настраивать параметры. Как в игре, где можно зайти в консоль и прописать код. Только консоль – это наше сознание. А «Проекция» – легальный доступ к этой консоли. Нас не обманывают, а используют.

Артём опустил голову. Его надежда рассыпалась в прах.. После совещания Светлана задержала Андрея у выхода. Она стояла, засунув большие пальцы за ремень комбинезона, и смотрела на него с какой-то едва уловимой усмешкой.

– Ну что, капитан? Развеяли розовые мечты пилота?

– Он хотел простого ответа. Его нет.

– А у меня есть идея. Не проверять, а спровоцировать.

Она прошла к одному из терминалов, вызвала схему гравитационных стабилизаторов. На экране зажглась сложная сеть линий и точек.

– Вот. Гравитонщики удерживают в голове идеальную метрику. Ровный пол, вертикальная линия. Это основа нашей локальной реальности. Я предлагаю внести крошечную, контролируемую асимметрию. Сместить эталон на микроскопическую величину. Безопасно, но измеримо.

– И что это даст?

– Если система, о которой мы говорим, действительно следит за гармонией, она попытается это исправить и сгладить. Мы увидим реакцию. А если проигнорирует, значит, наши подозрения преувеличены. Это как ткнуть палкой в тёмную воду. Либо ничего, либо что-то выпрыгнет.

Шотт рассматривал схему и видел логику. Это был разумный, хотя и рискованный шаг.

– Ты хочешь создать диссонанс. Посмотреть, будет ли он автоматически устранён.

– Да. И главное – как. Если поправка будет плавной, через системы корабля, значит, у них есть доступ к нашим контурам. Если же всё вернётся в норму мгновенно, а в логах не останется следов… значит, правка идёт на более глубоком уровне. На уровне реальности.

– Риски?

– Минимальные. Смещение будет в пределах допуска. Экипаж даже не почувствует. Но если система среагирует… мы получим данные. Не видения, не сны, а конкретные цифры.

Она выключил экран, повернулась к нему.

– Я уже подготовила протокол. Нужно только твоё разрешение и участие Коваля. Он наш канал. Если во время эксперимента он что-то почувствует или увидит – это и будет ключом.

Шотт молчал несколько секунд. Он смотрел на схему, которая уже погасла, представляя себе невидимые силовые линии, которые они собирались потревожить.

– Хорошо. Готовь эксперимент. Я даю добро. Но только когда большая часть экипажа будет спать.

Светлана кивнула. В её глазах вспыхнул азарт, которого Шотт давно не видел – азарт инженера, стоящего перед интересной задачей.

– Поняла. Начнём сегодня, в три ночи по бортовому.

Уголки её губ дрогнули. Та же ухмылка, с которой она в академии проходила учебные симуляторы. Шотт смотрел, как она уходит, и думал о том, что они собираются сделать…

В три часа ночи по бортовому времени машинный отсек напоминал усыпальницу. Зеленоватый свет аварийных ламп выхватывал из темноты очертания панелей. Шотт стоял у главного пульта, его пальцы лежали на сенсорной панели, но не двигались. Светлана возилась у открытого модуля гравитационных компенсаторов. На ней были наушники с выдвижным микрофоном, и она что-то бормотала, сверяясь с планшетом. Её лицо в призрачном свете экрана казалось осунувшимся и очень сосредоточенным.

«Всё готово, – сказал её голос в наушниках Шотта. – Поддерживающий контур отключён. Держим только базовую метрику. Коваль на связи».